В годы Великой Отечественной войны мне посчастливилось все время служить в одной — 353-й Днепродзержинской Краснознаменной стрелковой дивизии. На фронте я занимал скромные должности — командира взвода связи и помощника начальника штаба стрелкового полка по спецсвязи (по шифровально-штабной службе), или, как тогда называли, ПНШ-6. Со своей дивизией сполна испытал и горечь отступления, и радость побед.
В течение всей войны я был активным военкором нашей "дивизионки", газеты "Красноармейская правда". Писал заметки, зарисовки, очерки об отличившихся воинах, но чаще всего выступал на ее страницах со стихами. Эта любовь к газете в 1950 году привела меня на редакторский факультет Военно-политической академии имени Ленина, по окончании которой я стал военным журналистом…
* * *
В сентябре 1943 года дивизия вышла к Днепру.
Запомнилось большое село Петриковка. Штаб батальона капитана Варяницы разместился в доме одного колхозника. А я пришел в этот батальон с каким-то заданием от командира полка. Как раз было время обеда. Нам принесли наполненные котелки. Не особенно роскошным был наш стол в то время, но мы пригласили и хозяев дома. Старик-хозяин, в свою очередь, позвал нашего ординарца и вышел с ним в сени. Через несколько минут они возвратились с огромными арбузами.
— Угощайтесь, дорогие сынки.
Мы, конечно, пытались отказаться или, по крайней мере, уплатить за арбузы. Но хозяин и слушать не стал.
— Теперь обживемся, раз фашиста прогнали,— говорил он.— Все вновь заведем. А арбузы — чем богаты, тем и рады. Вот мясного нет — все разграбили нехристи окаянные. Только и уцелели арбузы. Кушайте на здоровье. Путь у вас большой. А впереди — дорога трудная: Днепр.
Да, впереди был Днепр — великая река, с которой так много связано в истории и украинского, и русского народов. Недаром столько о нем былин, стихов, песен и легенд сложено.
Сейчас уже не помню, когда я впервые услышал "Песню о Днепре" Марка Фрадкина на слова Евгения Долматовского,— то ли еще в 1941 году, когда она была только сложена, то ли в 1943 году, когда мы сами приближались к Днепру, — но в те месяцы, о которых я пишу, ее знали все, даже, наверное, и те, кто никогда не пел песен. Слова и мелодия песни — суровые, плавные, величавые и грозные, как и сами днепровские волны — были очень созвучны нашим думам, мечтам, настроениям. Ведь в наших рядах было немало и тех, кто отходил от самой границы, покидал Днепр и теперь снова спешил к нему. Потому и волновали слова песни:
Из твоих стремнин ворог воду пьет, Захлебнется он той водой. Славный день настал, мы идем вперед И увидимся вновь с тобой.
И вот настала пора, когда советские войска, как весенний Днепр, ломая все преграды, сокрушая врага, вновь увиделись с этой могучей рекой.
В то время мне не довелось по-настоящему налюбоваться Днепром, его красотой, широтой, величием. Это, конечно, и не удивительно. Хотя наши войска и вышли к реке, но районы сосредоточения надо было от врага скрыть, чтобы не дать возможности разгадать замысел советского командования. И мы в этом районе вели себя, как говорится, ниже травы, тише воды: марши совершали ночью, а днем отсиживались в селах или лесах, готовя в то же время все, что потребуется для форсирования такой крупной водной преграды. Больше всего на этот раз было забот у нашего полкового инженера капитана Веклича.
Голубую широкую ленту в светлое время дня я видел лишь издали. А переправлялся ночью, вероятно, через сутки после того, как переправились наши батальоны…
Батальоны с ходу вступили в боевые действия, продвигаясь вперед, и вскоре полк овладел селом Романково.
В этом приднепровском селе мы расстались с командиром полка подполковником А. Г. Мухиным. Командование принял подполковник Кошелев.
В Романково перешли к обороне. Бойцы все глубже и глубже окапывались, ячейки соединяли траншеями, а траншеи шаг за шагом приближались к позициям врага. Идти из штаба полка в батальоны приходилось на виду у противника, местность почти вся простреливалась. Гитлеровцы стреляли разрывными пулями, поэтому каждый выход в батальоны и роты, на передовую, был сопряжен с риском, а характерное хлопанье разрывных пуль еще и здорово нервировало. Мы контролировали ход выполнения инженерных работ, помогали командирам учить бойцов в этих условиях.
В этом районе ранило командира второго батальона капитана Попова. Вообще надо сказать, что Попов — один из самых смелых, может быть, даже отчаянных и бесстрашных комбатов, которые были за разные годы в нашем 1145-м полку. Мне не раз доводилось бывать в его батальоне — ив обороне, и в наступлении, и я каждый раз отмечал высокие морально-боевые качества зтого человека.
Так было и на этот раз. Из одного села в другое перебрасывался 2-й батальон. Две роты — в авангарде, потом — штаб батальона, позади — еще одна рота. Я шел вместе с Поповым, о чем-то беседуя. Невдалеке впереди виднелась реденькая посадка, и передние солдаты уже подходили к ней. Вокруг было тихо, спокойно. И вдруг слева из лесопосадки раздались выстрелы, потом еще несколько. Прозвучали команды наших офицеров на развертывание и открытие огня.
Не успели мы и подумать что-либо со старшим адъютантом батальона, как Попов бросил нам на ходу, чтобы оставались здесь и разворачивали КП, а сам помчался вперед. Слышны были его решительные команды. Но прошло минут 10—15, и по цепи передали: "Комбат ранен". Через некоторое время солдаты принесли его на плащпалатке, Попов был ранен в ногу.
— Ой, как не вовремя! — возмущался он.— Рана, кажется, не очень опасная, но ходить нельзя.
После излечения Попов возвратился в наш полк и служил в нем до расформирования уже в должности заместителя командира полка.
В обороне мы находились недели две, а 24 октября полк перешел в наступление. Как-то необычно громко, могуче прозвучало "Ура!" наших батальонов — было слышно из штаба. Кто-то даже заметил: "Наверное, и в Днепродзержинске слышно". Эта фраза осталась в памяти, и потом долго не давала мне покоя.
После освобождения Днепродзержинска мы по радиостанции слушали приказ Верховного Главнокомандующего о присвоении нашей дивизии почетного наименования "Днепродзержинская". Приятно было слушать торжественные слова, в которых Родина высоко оценивала наши боевые действия. У каждого на душе было приятно и радостно, и хотелось сделать еще больше и лучше для нашей победы.
После Днепродзержинска лично мне воевать довелось недолго, так как вскоре меня ранило. Только в июле возвратился на фронт. Благодаря случайности, без волокиты попал прямо в свою дивизию (встретил в Одессе однополчан, которые забрали меня с собой). В полку меня ждала награда — орден Красной Звезды. И подполковник Кошелев, с которым я расстался в ноябре 1943 года, в июле 1944 года на Днестровском плацдарме вручил его мне.
Но здесь я пробыл недолго, так как вскоре заболел малярией. Примерно в это время в дивизии шел разговор о том, что неплохо бы создать свою песню. Дивизия к тому времени уже имела славные боевые традиции — ей было присвоено почетное наименование "Днепродзержинская", а за освобождение города Кривого Рога она была награждена орденом Красного Знамени.
Как человек, пробовавший писать стихи, я уже и сам давно вынашивал эту мысль. А тут вдруг пропагандист полка Зиновий Гаврилович Кузьминов сказал, будто бы разговор о песне шел в политотделе дивизии, и я загорелся еще больше.
Я понимал, что такая песня очень нужна, что в ней должна быть отражена, по возможности, история дивизии, главные этапы ее боевого пути. Строка за строкой песня начала вырисовываться. Разумеется, сейчас я написал бы по-иному и, наверное, лучше, чем получилось тогда. Но я ведь пишу о прошлом. Вот что тогда у меня вышло.
Когда землю священную нашу Подлый враг окровавил войной, Мы ушли от заводов и пашен На защиту Отчизны родной. Припев:
В огне рожденная
И закаленная
На грозный бой
Дивизия идет.
Днепродзержинская,
Краснознаменная,
Вперед — за Родину,
За партию — вперед! Нашу силу фашисты узнали, Когда нами был занят Ростов, Когда вихрем железа и стали Мы громили кровавых врагов.
И на снежных Кавказских высотах,
Устоявши в неравном бою,
Задержали мы вражью пехоту,
Честно выполнив клятву свою. Мы врагов ни на шаг не пустили. Дочистив Советский Кавказ, На Кубани фашистов громили, Выполняя наркома приказ.
Возвращая своими штыками
Нашим братьям свободу и свет,
Мы прошли Украину с боями
По суровым дорогам побед. И запомнили днепродзержинцы Криворожье и водны Днестра, Опаленные порохом лица И могучее наше "Ура!"
Подлый враг не увидит пощады.
Мы лавиной на запад идем.
И фашистских взбесившихся гадов
Разобьем, уничтожим, сметем!
Припомнил я тогда и о могучем "Ура!", раздавшемся в конце октября 1943 года под Романково и услышанном, возможно, в Днепродзержинске…
Песня была, что называется, набросана начерно, не отшлифована, а меня увозили в госпиталь. Трудно было гадать, куда забросит судьба, поэтому текст я передал майору Кузьминову с просьбой посмотреть и, если он найдет его стоящим, направить в политотдел. Было это примерно в августе 1944 года.
Вскоре началось наступление, свою дивизию я догнал лишь в октябре того года в Болгарии. Моя должность в 1145-м полку оказалась уже занятой, и меня назначили на такую же должность, но в другой — 1147-й стрелковый полк.
И вот я иду в военный городок с назначением. Чувствую себя еще не особенно хорошо, шагается тяжело, и в шинели жарковато. Хотя в полку и есть знакомые товарищи, но все же полк "чужой", не родной, не 1145-й. Подхожу к домикам-палаткам и слышу: полковые музыканты разучивают какую-то песню. Мелодия мне неизвестная, а слова… Что-то не сразу до меня доходит смысл происходящего, но, кажется, я где-то их слышал уже. Но поскольку, как говорится, это меня не каса-лось, не особенно внимательно вслушиваюсь. А слова все-таки проникают в сознание и подсказывают что-то, будят какие-то струны. И вдруг все отчетливее голос запевалы:
И запомнили днепродзержинцы Криворожье и волны Днестра, Опаленные порохом лица И могучее наше "Ура!"
Все вместе солдаты подхватывают:
В огне рожденная И закаленная На грозный бой Дивизия идет. Днепродзержинская, Краснознаменная…
Постой, да это же моя песня, наша песня — песня о 353-й Днепродзержинской Краснознаменной стрелковой дивизии! Сворачиваю с дороги и, радостно возбужденный, захожу в палатку, спрашиваю, что здесь происходит. Старшина-музыкант, которого я немного знал в лицо, отвечает, что разучивают песню о дивизии, написанную дивизионным дирижером капитаном Евдокимовым.
— А чьи слова?
— А какого-то капитана Алексанова…
Может быть, я и не хотел признаваться им в то время, но выражение моего лица, наверное, лучше всего говорило о том, кто автор слов.
…Архивов с войны у меня никаких не осталось, но сохранился кусочек нотной бумаги с написанными химическим карандашом нотами (одна мелодия) этой песни. И каждый поймет, как он мне дорог, как напоминает о тех суровых, грозных, незабываемых годах Великой Отечественной войны.