А. ПЛЕШКОВ,
участник Великой
Отечественной войны,
рабкор
Павел Минаевич Огурцов собрался в магазин: осторожно опустился по ступенькам крыльца и, опираясь на палочку, направился к калитке. Привычно потянул через щель неплотно прикрывавшейся дверцы почтового ящика газеты, следом за которыми скользнула и открытка.
Зажав газеты коленями, с любопытством стал разглядывать открытку: от кого?
Обратный адрес был написан фиолетовыми чернилами в самом углу справа внизу. На отсыревшей бумаге неровные буквы все смазались и были еле заметны: "Днепродзержинск, ул. Арсеничева…"
И, только надев рабочие очки, разобрался, что его приглашают в военкомат. Он давно был снят с воинского учета. Подумал, что открытка к нему попала случайно: видимо, почтальон перепутал адрес, но когда вторично прочитал — убедился, что фамилия, имя, отчество сходятся — адресовано ему, спрятал открытку в карман и решил сходить в тот же день.
В военкомате его вежливо встретили. Дежурный офицер провел на второй этаж к комиссару. Военком с двумя большими звездами на погонах поднялся из-за стола и пошел навстречу. Протягивая руку, он сказал:
— Павел Минаевич, пригласили Вас по важному делу. Необходимо сегодня же выехать в Киев… Проездные документы готовы. Вот у меня на столе.
— Скажите, по какому вопросу вызывают в Киев?
— Не знаю, там на месте узнаете,— военком загадочно улыбнулся и развел руками.
Вернувшись домой, Павел Минаевич стал готовиться в дорогу.
Мария Кузьминична, увидев мужа с маленьким плоским чемоданчиком, похожим на те, в которых художники носят акварельные краски, отправляясь на этюды, поинтересовалась:
— Куда собираешься?
— В Киев. Вызывают, и сам не знаю, зачем.
Он двинул плечами, показал документы, которые выдали в военкомате, и снова положил их с паспортом в нагрудный карман.
Поезд на Киев отходил поздно вечером. Получив в кассе билет, он направился на перрон.
В вагоне было довольно свободно, а в купе — вообще один. Через две минуты поезд тронулся и стал набирать скорость. Размерно постукивали колеса, проносились мимо будки, полустанки. То приближались, то убегали желтые огни жилых домов. Далекие звезды мигали, неподвижно светя с высоты. На станциях поезд останавливался на короткое время: одни пассажиры выходили, другие — садились, и — снова в путь. Незаметно появившийся кондуктор зажег свет и, предложив постель, пожелал хорошего отдыха.
Павел выключил свет и предался размышлениям. Впереди была длинная ночь, ему никто не мешал.
Лежа, мечтал и вспоминал (он даже устал от этих воспоминаний, которые томили и причиняли живую боль). За окном — ночь. Закрыв глаза, прикидывал, по какому вопросу его могли бы приглашать в Киев? Зачем? Может, из братской Чехословакии пришла боевая награда, которую не получил, а может, состоится встреча с боевыми побратимами: чехами, поляками, болгарами, французами? Может, увижу комиссара партизанского соединения Героя Советского Союза Клокова?.. В долгие ночные часы, переполненные тяжелыми думами, перебирал в памяти годы войны.
Поезд быстро бежал на запад. Колеса вагона равномерно отсчитывали километры, в их перестуке, как будто слышалось: "Киев… Киев… Киев…".
Павел размечтался и долго не мог уснуть. Вспомнил годы войны, лагеря смерти, четыре побега из них, каторжные работы… Но непокоренным вернулся домой.
На станции Александрия поезд стоял долго. Приоткрыл шторку, посмотрел на вокзал. Около вагонов выстроились очереди пассажиров — в основном молодежь.
Позавидовал им и с особой остротой почувствовал, как быстро пролетели годы, как он постарел, сердце стало шалить. Думал, его сердцу износу не будет, ан нет — всему есть предел. Задернув шторку, прилег на свое место и, укрывшись одеялом, закрыл глаза.
В последнюю минуту до отхода поезда в коридоре послышались шаги. Открылась дверь, и в купе вошел пассажир. Поставил чемодан, стянул с себя плащ, и взглядом стал искать вешалку.
— Свет включите,— сочувственно сказал Павел. Щелкнул включатель и под самым потолком тускло загорелась лампочка.
— Разбудил? Извините.
— Я еще не спал,— ответил Огурцов. Взглянув на попутчика, он удивленно поднял брови. До боли знакомым показалось лицо, седые, почти белые, поредевшие волосы, зачесанные назад. Высокий лоб и живые, под широкими темноватыми крыльями бровей, глаза. Голубая сорочка с расстегнутым воротником сидела свободно. "Неужели этоон?". Пассажир снял костюм, повесил рядом с плащом и, почувствовав себя по-домашнему, расположился за столиком. Положил сверток еды, обратился к лежавшему Павлу запросто, без всякого стеснения:
— Вот так, значит, поехали. Далече ли? Я — в Киев. А вы куда?
— Туда же… в командировку…
Поезд набирал скорость. На некоторое время пассажир умолк. Посмотрев в вагонное окно, он улыбнулся:
— Ну вот, проехал свой дом, теперь можно поесть. Жена положила всякой всячины, присаживайтесь за компанию…
— Что-то не хочется,— ответил уклончиво Павел.
Попутчик оказался человеком общительным, отмалчиваться, было видно, не в его манере. Развернув ужин, стал резать хлеб.
— Задержался в поле, с тракторами, чуть на поезд не опоздал.
— Если не секрет, где работаете? — спросил Огурцов.
— Какой может быть секрет? Тракторист я, с довоенным стажем…
— Воевал?
— Воевал, но мало. Под Киевом полк окружили. Попал в плен. Загнали в Ровно, оттуда — эшелоном в Германию. Уголь добывал в Силезии, совершил побег. Попал в лагерь, опять сбежал… партизанил в Чехословакии.
Огурцов больше не мог слушать собеседника и, резко поднявшись, на минуту застыл в изумлении, как это бывает при неожиданной встрече.
— Батюшки! Леонид!.. Зверев! — воскликнул Павел.- Вот так встреча! Мы же однополчане! Как говорится, в одной купели крестились ночью в Дунае! Не забыл?
— Павел? Это ты?
— Как видишь — Огурцов Павел.
Как волной, окатила их радость. Не сдержав своих чувств, по-мужски крепко обнялись.
— Помню Дунай… Помню, Павел… и… Спасибо тебе. Я не раз вспоминал тебя,— произнес Леонид со слезами на глазах.— Ах, Павел… Потрепала нас жизнь…
Он положил широкую ладонь на острое плечо друга, сказал улыбаясь:
— Спасибо, Павел. В партизанском отряде не успел сказать — шла война. Теперь говорю: тысячу раз спасибо, что спас меня, вырвал из фашистского плена…
Больше он ничего не сказал, не добавил, но и так было понятно — эта запоздалая благодарность дорога другу, как проявление партизанского братства.
Поезд мчался в Киев: в купе было тихо, тепло, уютно. Они сидели, как дома. С обоюдной заинтересованностью расспрашивали, как нынче каждый живет, кем стал, в чем преуспел, как семья, дети.
Зверев держался с достоинством, независимо, просто, по-крестьянски: мол, не зря топчу землю. Выращиваю хлеб, кормлю город. И вдруг, опомнившись, спросил:
— Ну, а ты как живешь? Чем занимаешься?
— На группе. Сердце шалит, но работу не бросаю. Тоже сельским хозяйством занимаюсь. На краю города находится пригородное подсобное хозяйство, там в теплицах сторожем состою. Работой доволен. Мария Кузьминична чувствует себя хорошо. Андрей с Анатолием работают и учатся. Вот так и живем. В одной отрасли трудимся.
В знак глубокого понимания и одобрения Леонид помолчав, спросил:
— В Киев надолго?
— Не знаю, сколько буду…
В Киев поезд прибыл точно по расписанию, утром. Леонид заранее приготовился к выходу. Надел костюм, накинул плащ. Павлу собираться было недолго: плоский чемоданчик, с которым обычно отправляются в командировку, стоял наготове.
— Павел, а знаешь что,— предложил Леонид,— на обратном пути забеги ко мне. Дай телеграмму — встречу.
— Точно не обещаю, сколько буду в Киеве, не могу сказать. Леонид черкнул на листике бумаги адрес и, вручая, сказал: -Жду.
Из вагона они вышли вместе. Леонид попал в объятия.
— Слушай, сынок! Вот это легендарный Павел Минаевич, о котором я тебе рассказывал. Он вырвал меня из фашистского плена.
Меньший Зверев — выше отца, шире в плечах, крепок, почтительно склонив голову, сказал:
— Павел Минаевич, спасибо Вам за отца…
…В первый день войны Огурцов написал заявление с просьбой: хочу пойти на фронт добровольцем — и направился в военкомат. Заявление передал военкому. Тот, густо покраснев, скомкал его и, не сумев попасть в корзину, прокатил бумажный комочек по полу. Нахмурив брови, он строго сказал:
— До особого… потребуетесь — вызовем, а сейчас идите на работу.
Переминаясь с ноги на ногу, Павел ответил:
— Если ждать вашего вызова — война кончится.
— Чем раньше кончится, тем больше мужчин останется в городе. Вам понятно?
Военком показал на дверь. Огурцов выпалил:
— Я в горком пожалуюсь!
— Хоть в ЦК жалуйтесь.
— Дойду идо ЦК!
Таким решением он остался недоволен. Пошел к горком, там ему тоже ответили отказом. А через неделю он снова появился в военкомате.
— До особого,— военком, сгребая со стола стопку заявлений, повторил:
— До особого…
Пришлось Павлу Минаевичу идти снова на Днепродзержинску ю ГРЭС, где он трудился электриком.
Наши войска отходили вглубь страны. Фашистские самолеты уже прорывались через линию фронта и в середине августа делали налеты на город. Они пытались вывести из строя металлургический, коксохимический, вагоностроительный заводы, разрушить железную дорогу, но лишь одна бомба попала на промышленный объект.
Зенитная артиллерия, что стояла в районе станции Баглей, метким огнем отражала их налеты, расстраивала их ряды, и они, теряя ориентиры, в спешке бросали бомбы в степи. Город перестраивался на военный лад: часть заводов выпускала военную продукцию, металлургический гигант страны, Днепровский завод, кроме основной продукции, также выполнял военные заказы. Из ворот завода имени газеты "Правда" выходили вагоны на многочисленные станции, там загружались и фронту доставляли танки, орудия, боевую технику, боеприпасы. Военные укрепления строились из днепродзержинского цемента. Пять коксовых батарей завода имени Орджоникидзе выпускали тысячи тонн металлургического кокса. ГРЭС обеспечивала промышленные предприятия электроэнергией.
В середине августа началась эвакуация оборудования заводов на Восток. Фронт подкатился к Днепродзержинску. 22 августа были слышны первые выстрелы. Прикрываемая артиллерийским огнем, фашистская пехота яростно лезла на город.
Атаки повторялись одна за другой. Фашисты зверели, пытаясь броском накинуться на город и захватить его. Вместе с частями Красной Армии город защищали коммунисты, комсомольцы, студенты, женщины и старики. А по разбитым дорогам на Восток тянулись повозки, уходили эшелоны с промышленным оборудованием.
Последними покидали город части Красной Армии. Тяжелой поступью, молчаливо шли усталые солдаты, унося в своих сердцах жгучую ненависть к врагу и твердую веру в нашу победу…
В середине июля городской комитет партии сформировал подпольный горком, его секретарем был утвержден Ляудис Казимир Францевич.
Для работы в тылу врага подбирались стойкие люди. Павел Огурцов вошел в этот состав. Он, хорошо понимая ответственность, которая возлагалась на него, стал готовиться: подбирать кадры, явочные квартиры, устанавливать связь с ними, и по две смены трудился на станции — эвакуировал оборудование.
Днем в цех, где работал Огурцов, пришел секретарь подпольного горкома Ляудис с уполномоченным НКВД.
Они поинтересовались, как идет эвакуация оборудования, другими вопросами.
Он не знал, что их интересовало, с какой целью пришли в цех, что энергетическое сердце города отбивает последние удавы.
Это по их указанию Огурцов выключил рубильник на главном щите. Станция прекратила работу. Наступила непривычная тишина. Вытирая пот с лица, Павел направился на открытую площадку подстанции, вывел из строя масляные выключатели, часть аппаратуры забросил в Днепр. Вернувшись в цех, подошел к статору, который весил более десяти тонн. Его решили оставить — нечем было грузить. Чтобы враг не воспользовался им, решил в лобовой части статорной обмотки перерубить провода. Павел прикинул: если фашистам придется восстанавливать, то потребуется не один десяток километров проводов разного сечения. Ну и пусть ищут. Он трудился без отдыха двое суток.
Домой возвращался темными переулками — в городе уже хозяйничали фашисты. Жил Павел в своем доме, в новом поселке по улице Куйбышева, и пока добрался — стало светать. Дома Мария Кузьминична рассказала, что творили фашистские палачи. На соседней улице Клары Цеткин изверги расстреляли семью металлурга Недоренко.
Фашистский офицер с оторванным погоном, ворвавшись с группой солдат во двор хозяина, заорал:
— Коммунист?
— Металлург я,— ответил Недоренко.
Палач прижал хозяина к забору и выпустил очередь. Оккупанты вломились в квартиру, увидели на кровати глухонемого сына, Михаила, сорвали с него одеяло и, показывая на короткую стрижку волос, закричали:
— Зольдат! Зольдат!
Они вытащили его во двор и выпустили очередь из автомата. Расправа продолжалась. Немцы бросились в сарай, где спрятался второй сын Владимир.
— Комсомолец?
— Беспартийный я, металлург.
Фашист вскинул автомат. Володя еще заметил, как грязный палец гитлеровца со сбитым черным ногтем стал медленно сгибаться. Он попытался оказать сопротивление, ударив суковатым поленом фашиста по голове, но упредить выстрел не успел.
В тот же день фашисты собрали большую группу стариков, женщин и детей в качестве заложников. Их привели к железной дороге и у будки стрелочника держали всю ночь, угрожая расстрелом, если хоть один немецкий солдат или офицер пострадает от местных жителей. Но на этот раз обошлось — люди вернулись домой. Среди заложников была жена и дети Огурцова.
Павел забил наглухо окна, строго наказав сидеть дома и никуда не уходить, а сам опять отправился на станцию, чтобы продолжить работу, не оставляя фашистам ни одного болта, ни одной гаечки.
На территории станции стояла мертвая тишина. От Днепра тянуло прохладой. В цехах ни души, только под крышей летали вороны да галки. Он работал целую ночь и только под утро, почувствовав усталость, решил отдохнуть.
Сильно болела голова, ныли руки, спина, свинцовым грузом наливались веки. Сходил к Днепру, освежился, собрался завтракать, но не удалось. Неожиданно во дворе появился мужчина в синей сорочке и модной шляпе. Он несколько минут постоял около железнодорожных платформ, а потом направился в цех. Павел спрятал инструмент и с тыльной стороны здания вышел во двор. Мужчина, увидев его, окликнул:
— Павел Минаевич… Павел…
Он обернулся и, узнав бывшего работника производственного отдела Юшко, неохотно пошел навстречу.
— Павел Минаевич, что здесь делаешь?
— Пришел по привычке в цех.
— Почему не уехал на Восток?
— Тяжело болеет жена, матьлежитпри смерти, куда ехать? Он тяжко вздохнул и, положив руку на плечо, сказал:
— Очень хорошо, что остался здесь. Такие специалисты будут нужны Великой Германии.
Прошли в цех, остановились у разбитого статора.
— Варвары! Экую машину вывели из строя.— Он покачал головой.
Огурцов сочувственно вздохнул:
— Кто-то постарался!
— Ничего, разберемся,— произнес Юшко с металлом в голосе,— виновных найдем. На месте происшествия всегда остаются какие-то улики.
Юшко повел Огурцова в другой цех, и там они увидели такую же картину: оборудование было полностью выведено из строя. От динамитного взрыва исковеркано здание, стены в оспинах, как от винтовочных пуль, вокруг валялись битые кирпичи, куски штукатурки.
Ветер раскачивал обрывки проводов, раскрытые двери и окна. На запасных путях сиротливо стояли товарные вагоны, а рядом с ними на трех платформах — высокие штабеля просмоленных шпал.
"Сжечь, немедленно сжечь!" — мелькнула мысль.
— Хороший материал! — сказал Юшко, пощелкивая пальцем.— Миллионы рублей… Пригодятся.
Во второй половине дня Огурцов их поджег. Юшко беспомощно бегал вокруг платформ, размахивая руками. Пожар некому и нечем было тушить.
Бесконечным потоком двигались на Восток пехотные полки, бронетанковые части фашистов, а следом за ними в сверкающих никелем лимузинах спешили "новые хозяева". В толстых папках они везли расчеты: столько-то чугуна, стали, проката, кокса, цемента и другой продукции будут давать промышленные предприятия Днепродзержинска Великой Германии. Представители различных фирм шли на заводы, интересовались сроками пуска в эксплуатацию Дзержинки, цементного и других заводов. Немецких специалистов интересовала и ГРЭС. Они всюду развесили объявления: кто желает получить работу, тот может пойти на станцию. Они просчитались — по этим объявлениям никто не пришел.
В городе шла необычная борьба, оккупанты на каждом шагу встречали упорное и молчаливое сопротивление. Время шло, а работать на "новых хозяев" никто из днепродзержинцев не хотел. Тогда фашисты пошли на хитрость, начали организовывать облавы на базаре, прямо на улицах, около мельницы, на вокзале, в магазинах.
Огурцов сидел дома и никуда не выходил. Павел — мастер широкого профиля, может выполнить любую работу, у него золотые руки, и он знал, что о нем обязательно вспомнят.
Ему не нравятся "новые порядки". Он видеть не может фашистский флаг в центре города, слышать не может топота кованых сапог и песен гитлеровских солдат на улицах родного Днепродзержинска. "Hyp фюр дейче". Эти слова возмущают его, обжигают ему душу.
— Наин! — сказал Павел.— Не буду работать на Гитлера. …Так оно и вышло. Вспомнили его.
Павел был уверен, что его позовут, зачем позовут — тоже представлял.
В это утро он лежал долго в маленькой комнате и по солнечному лучику, величиной с копеечку, определял, какой будет день. Сегодня прямой и тонкий лучик падал на пол, высвечивая желтое пятнышко, — день будет солнечный. Спустив босые ноги с кровати на пол, он хотел выйти во двор, но вдруг услышал, как скрипнула калитка, и кто-то, подойдя к окну, постучал.
— Кто пришел?
Мария Кузьминична вышла на крыльцо. Пожилая женщина с сумкой через плечо спросила:
— Огурцов здесь живет? -Да.
Женщина вынула из сумки продолговатый листок бумаги.
— Его вызывают на станцию. Возьмите повестку и распишитесь.
— Кто вызывает?
— Пан директор.
— Передайте пану директору, что Огурцова нет в городе. Он уехал к тяжело больной матери.
Мария Кузьминична взяла повестку и расписалась. В повестке было строгое напоминание: за неявку — ответственность по законам военного времени.
Огурцов не спешил на работу. Только через неделю примерил старенькую, выцветшую от стирки и вытертую на локтях спецовку. Появился в конторе, где за директорским столом важно восседал Юшко — представитель "новой власти".
В его кабинете находились два немецких офицера. Один сидел у стола, другой стоял возле окна.
— Господа офицеры, прибыл Огурцов — специалист высокого класса, теперь дело пойдет веселее. Радуйтесь!
— Павел, я ждал тебя. Работы навалом, специалистов нет, а я дал слово новым хозяевам, что 20 сентября наша станция даст первый ток. Что скажешь?
Огурцов посмотрел ему в глаза.
— Что я скажу? Если дал слово — делай.
— Я на тебя рассчитывал, Павел Минаевич,— Юшко косо улыбнулся и вышел из-за стола.
— Поможешь?
— По…мо…гу…— процедил сквозь зубы.
— Вот и хорошо.— Юшко кивнул в сторону офицера, который сидел у стола.
— Знакомьтесь! Эти господа прибыли из Великой Германии. Они вместе с нами будут работать на станции и займутся расследованием дела, кто перерубил провода у статора.
Офицер встал, протянул руку Огурцову.
— Рад познакомиться, господин Огурцофф,— мягким голосом сказал немец.
— Вы говорите по-русски? — удивился Павел.
— Да, говорим, господин Огурцофф. Вы окажете нам большую честь, если согласитесь работать. Фюрер вас не забудет. Мы будем дружба… будем хорошо работать… будет хорошо получать…
— По…мо…гу,- повторил Павел и, круто повернувшись, вышел.
И помог… Из Германии на станцию пришла с кабелем и аппаратурой автомашина. Павел ночью ее спустил в Днепр. Для выяснения "ЧП" назначили комиссию. Огурцов срочно выехал в село к больной матери и вернулся только через неделю.
Немцы так и не смогли установить, кто это сделал, однако за Огурцовым был установлен негласный надзор.
20 сентября станпия ток не дала. Ее пустили в конце октября и то не на полную мощность; электроэнергию получила только больница.
Фашисты радовались, что с пуском электростанции можно подключить радиостанцию и дать возможность населению послушать выступление Гитлера. Но радость была преждевременной.
Секретарь подпольного горкома партии Казимир Ляудис поручил сорвать эту радиопередачу.
— Будет выполнено! — коротко ответил Павел.
За несколько минут до начала трансляции выступления Гитлера он спустился в кабельное отделение, закоротил реостат. Напряжение упало, и городская радиостанция, оставшись без питания, прекратила работу. Буквально через несколько минут на ДГРЭС съехалось все городское руководство.
Председатель городской управы пан А. Самойленко натужно кричал на Павла:
— Если через пять минут станция не даст ток, я вас всех здесь перестреляю!
— Можете меня расстрелять первым, однако ток будет подан через три-четыре часа,— спокойно ответил Огурцов, вытирая ветошью руки.
Так оно и получилось. Ток был дан только через пять часов. Разрекламированное гитлеровцами выступление фюрера сорвалось.
На следующий день под вечер Казимир Ляудис пришел к Огурцову на улицу Куйбышева. Пришел, чтобы поблагодарить за успешно выполненное поручение.
А еще попросил как-то достать радиоприемник.
— Люди хотят слушать Москву, знать, что делается на фронте и в тылу, вся надежда на тебя.
— Постараюсь.
Пока Ляудис находился в доме Огурцова, Мария Кузьминична, дети — Андрей и Анатолий — дежурили. Несколько раз выходили на улицу, подметали двор, поливали деревья. И когда Андрей с Анатолием сообщили, что на улице нет людей, Павел вышел проводить Ляудиса.
Только они вышли на крыльцо, как неожиданно из соседнего двора, словно из-под земли, появился полицай Полищук. Он прошел вдоль забора и, открыв калитку, направился к крыльду.
— Вижу, у соседа гость, слышу, о чем-то разговаривают,
думаю — дай забегу, поинтересуюсь,— сказал Полищук, хитро улыбаясь. Закурил и посмотрел на Ляудиса.— Ваши документы. Кто вы будете?
— Я — Глушенко Алексей Михайлович,— спокойно ответил Ляудис. Достал из кармана старенький паспорт, и передал его полицаю.— Вот мой документ, удостоверяющий личность. Кстати, я вашему отцу крышу черепицей накрывал, разве вы забыли меня?
— Не помню,— ответил полицай, рассматривая паспорт.
Хорошо понимая, что эта встреча может завершиться трагично, Ляудис направился к сараю, чтобы можно было перепрыгнуть через забор и в случае чего — убежать.
Полищук помолчал и, отметив взглядом, куда ушел Ляудис, спросил:
— Павел, зачем Глущенко приходил к тебе?
— Сообщил, что мать при смерти, надо ехать в село. Собираюсь ночью выехать.
Полищук вернул паспорт Огурцову и предупредил:
— Павел, скажу, как соседу, по секрету: сегодня ночью будет облава, сиди дома и никуда не ходи. Понял?
— Спасибо, а то мы собрались… Может вместе поужинаем?
— Не могу, видишь, при исполнении служебных обязанностей.
Он показал на карабин, поправил на рукаве повязку и, приложив правую руку к козырьку фуражки, напомнил:
— Не забудь: ночью облава.
— Спасибо!
Павел проводил его до калитки, захлопнул ее и вернулся в дом. Ляудис никуда не пошел — ночевал у Огурцова.
Стояла глубокая осень 41 года. Огурцов, работая дежурным электриком станции, имел постоянный пропуск, по которому мог ходить в любое время суток по городу. Вместе с ним трудился Карпенко.
О своей подпольной деятельности Павел ему не рассказывал, а Карпенко делал вид, что ничем не интересуется и ничего не хочет знать. Заметим наперед, что впоследствии он станет активным помощником Огурцова.
Однажды Павел пришел на работу и обнаружил — вышли из строя два вольтметра. Посмотрел, покрутил в руках и снова положил на место.
— Чего крутишь? — сказал Карпенко.— Сходи в мастерскую к Николаю Экономцеву, он поможет. Парень — наш, а там и Москву послушаешь. Вернешься — расскажешь.
— А что, у него есть радиоприемник?
— Это у него спросишь! Иди, не трать времени. Огурцов хорошо знал Экономцева, который окончил ФЗУ
по специальности "электрик" и не один год работал на станции.
За несколько дней до войны Павел Минаевич написал ему рекомендацию для вступления в партию.
Николай из старых деталей собрал приемник и передал Огурцову. Маленький радиоприемник Павел спрятал в кабельном полуэтаже и с этого времени ежедневно слушал Москву, а Казимиру Ляудису передавал сводки от Советского Информбюро. Подпольщики Поддубный и Лукьянов похитили пишущую машинку на старой почте (она находилась на площади Ленина), печатали на ней листовки и распространяли среди жителей города.
Когда Огурцов вернулся на рабочее место, Карпенко предупредил:
— Был пан директор Юшко, спрашивал тебя. Я ему ответил, что заболел, на работу не вышел. Директор приказал, чтобы ожидаемую из Кривого Рога цистерну с трансформаторным маслом взяли под контроль.
— Возьмем,— сказал Павел и прищелкнул языком. Скоро стемнело. Павел вышел во двор. На станции было
тихо, шел снег.
— Вот и хорошо, следов не будет видно.
Он посмотрел вокруг, прошел вдоль путей и увидел цистерну. Постояв, еще осмотрелся по сторонам, затем вынул из кармана ключ, отвинтил контрольную гайку, и масло потоком хлынуло на землю.
А через час тревожным голосом Карпенко уже докладывал по телефону пану директору:
— Из Кривого Рога пришла цистерна. Кто-то открыл кран, и все масло вытекло. Что делать?
А Павел Огурцов в это время уже был на левом берегу Днепра. Просидел у знакомых двое суток и вернулся на работу. Карпенко предупредил его:
— Гестапо ищет виновных… будь осторожен…
В качестве оправдательного документа Павел взял в селе у знакомого врача справку, что ухаживал за тяжело больной матерью. Справку показал пану Юшко.
— Это не документ,— скривился тот,— я за кусок сала таких справок в селе достану сколько надо.
— Попробуйте, может и достанете,— ответил ему Павел и положил на стол заявление на расчет.
Юшко внимательно прочитал, удивленно поднял брови, упавшим голосом сказал:
— Кто будет работать вместо тебя?
— Это не моя забота.
— Где мы найдем такого специалиста, как ты?
— Это ваше дело. Подпишите заявление на расчет.
— Иди работай. Расчет не подпишу.
Директор поднял телефонную трубку, набрал номер.
Около Огурцова неожиданно появился начальник цеха Пасечник, который уважал его как специалиста высокой квалификации и всегда шел ему навстречу при решении любых вопросов. По виду Пасечника нетрудно было заметить, насколько сильно тот был встревожен: шапка на затылке, растерянность на лице.
— Ну, Павел Минаевич, такого от тебя не ожидал. В трудное время решил написать заявление на расчет. В чем дело? Я очень прошу, забери заявление.
— Не могу.
— Почему?
— Есть причины: мать лежит при смерти, дров — нет, угля — нет, спецовку не выдают, хлеба — нет, ничего нет, как же жить?
Пасечник тяжело вздохнул, подумал.
— Часть проблем мы решим. Спецовку получите сейчас, машину дров — утром погрузим, уголь будет через неделю, выделим машину бесплатно, о повышении зарплаты переговорю с директором. Мать болеет — выздоровеет. Какие еще есть вопросы?
— Нет.
— Вот и хорошо. А сейчас я прошу вас оказать мне помощь.
— Чем я могу помочь?
— В ночь под Рождество надо дежурить. Городское начальство собирается во Дворце металлургов отметить этот праздник.
— Если надо — будем дежурить,— ответил Карпенко.
— Я тоже так думаю,— согласился Огурцов.
Январь 41-го выдался морозным. По ночам ртутный столбик показывал 30—32 градуса, под валенками поскрипывал снежок, а на душе у Павла было тепло и радостно. Он слушал Москву и, вернувшись на рабочее место, улыбался.
— Ну, що там каже Москва? — поинтересовался Карпенко.
— Гитлеровские оккупанты потерпели крах. Красная Армия изгнала фашистов из Московской, Тульской, Рязанской, частично Ленинградской, Калининской, Смоленской, Орловской и Харьковской областей. Наши войска разгромили 50 дивизий врага…
— Ось так вам, гадам, i треба,— радостно сказал Карпенко,— Москву захотиш… ось i одержали свое. Нічого, це титьки початок.
Получив строгий инструктаж от директора, пана Юшко, электрики Огурцов и Карпенко в ночь под Рождество заступили на дежурство. Как и намечалось, во Дворце металлургов состоялся бал, посвященный празднику Рождества, на который собралась вся знать города.
Торжество началось ровно в 10 вечера. Дворец освещался сотнями разноцветных лампочек, зато жители города сидели в темноте, в больницу ток не подавался. К 12 ночи бал достиг апогея, и вдруг, в одно мгновение потух свет. Не стало электроэнергии!? Среди публики поднялась паника, свист, рев. Открылась стрельба. Народ кинулся к выходу, в дверях образовалась давка. О случившемся Огурцов по телефону до-ложил начальнику цеха:
— На станции авария. Ветром замкнуло провода. Подача электроэнергии прекращена.
Павел положил телефонную трубку, быстро снял с воздушной линии кусок проволоки и направился в цех, ожидая Пасечника.
Тот прибыл скоро, по тревоге, и они пошли на осмотр линии вместе. Стояла темная, безлунная ночь. Слабый ветерок покачивал провода. Около двух часов Огурцов с Пасечником находились на морозе, проверяли воздушную линию от станции до Дворца культуры и, ничего не найдя, вернулись к проходной, где их ждали директор с представителями местной власти.
— Нашли причину замыкания? — строго спросил Юшко.
— Нет, темно, ничего не видно, подождем до утра,— пояснил Пасечник.
— Все ясно! Пасечник, идем ко мне; Огурцов, направляйся в цех и с рассветом займись линией,— приказал пан директор.
Огурцов только успел открыть дверь, как кто-то присветил в лицо фонариком, из темноты чей-то голос спросил:
— Огурцов?
— Я. Кто вы? Что случилось?
— Руки вверх! Быстро! И без фокусов! Быстро!
Его прижали к стене, надели наручники и, подталкивая в спину прикладом, кричали: "Быстро! Быстро!"
Его вели темными улицами. На проспекте Пелина около дома № 8 остановились, вошли во двор, спустились в подвальное помещение, толкнули в одиночную камеру и, сняв наручники, захлопнули дверь. Теперь все кончено, фашисты поймали его, как зверя. Он теперь — узник. Но мозг сверлила мысль: убежать, вырваться и мстить гадам на каждом шагу.
Через час он почувствовал, как через старенькую фуфайку пробирался мороз. Чтобы согреться, начал заниматься физзарядкой, а под утро мороз усилился, и Павел так сильно озяб, что зуб на зуб не попадал. Он пытался стучать в дверь, но ее никто не открывал. Днем за ним пришли двое полицаев.
— Ты жив еще? Выходи!
— Куда меня поведете?
— Куда? Куда? На кудыкину гору. На допрос. Поднялись на второй этаж, прошли длинным коридором.
Полицай, шедший впереди, открыл дверь, второй втолкнул Огурцова в кабинет, где пожилая женщина смывала на полу следы крови. В кабинет вошел высокого роста офицер. Это был шеф гестапо Геллерфорт*, с ним находился в штатском Роберт (тень шефа гестапо) и два полицая. Шеф гестапо кивнул Роберту и показал правой рукой на Огурцова. Тот улыбнулся, потер острый носик, посмотрел на шефа.
— Скажи, Огурцов, почему станция прекратила подавать
ток?
— На линии произошло замыкание.
* В воспоминаниях П. М. Огурцова — Гейлефорт (фонды Музея истории г. Днепродзержинска).
— Почему?
— Ветер раскачал провода.
— Такое часто бывает?
— Часто, особенно в ветреную погоду.
— Ночью ветра не было. Может это кто-то сделал сознательно?
— Это исключено. Мы с Пасечником проверяли. Но слабый ветер был.
— Я располагаю данными, что это дело рук подпольщиков.
— Не знаю.
— Ты с ними имеешь связь?
— Нет.
— А Ляудиса, руководителя, знаешь?
— Не знаю.
— Ты коммунист? — Роберт подступил к Огурцову.
Он немного помолчал, прямо, не скрывая удивления, посмотрел немцу в глаза.
— Да, я член партии.
— На колени! — крикнул Роберт.
— Извини, на колени перед тобой я не встану. Я человек гордый. Советский,— заявил Огурцов, не отрывая от него взгляда.
— Станешь! — неистово крикнул Роберт, и лицо его стало наливаться кровью.
С дивана по его команде соскочил рыжий полицай с закатанными выше локтя рукавами.
— Пороть его!
— На это вы мастаки!
Полицай схватил Огурцова за горло и начал душить. Павел сильным толчком отбросил его от себя. В воздухе засвистела резиновая дубинка. Второй полицай из-за спины чем-то тяжелым ударил Павла Минаевича по голове, и он потерял сознание.
Очнулся уже на улице. Еще лежа с закрытыми глазами, пересиливая страшную боль в затылке, определил; видимо, долго он лежит на скованной морозом земле, жадно вдыхая в себя холодный воздух, если уже под головой подтаял снег.
Павла Минаевича Огурцова арестовали!..
Эта неожиданная весть потрясла всех членов подпольного горкома партии. Провал случился там, где его никто не ожидал. Сначала его бросили в одиночную камеру. Неделю не давали ни хлеба, ни воды. По ночам водили на допросы. "Вежливый" следователь медленно пил из стакана, в его горле, переливаясь, булькала вода. Затем начинал есть.
Ах, как хотелось сжать пальцы на горле этой продажной шкуры!
Через две недели Павла из одиночной камеры перевели в общую. На допрос больше не вызывали — наступило временное затишье. Из зарешеченного окна он смотрел на улицу родного города и думал о том, кто мог выдать. Кто предал?
В камере темно, и трудно определить, день это или ночь? Два раза в сутки приносили еду, передач не принимали.
Павел больше лежал на соломе и ни с кем не разговаривал. На душе — неимоверно тяжело. О себе старался меньше думать, больше всего тревржился за судьбу жены и детей: "Что будете ними, как отомстят им фашисты за меня? А, может, уже отомстили?" Тяжелые мысли не покидали его, но более всего мозгсверлила одна и та же мысль: "Убежать, вырваться домой, мстить фашистам на каждом шагу".
Ежедневно полицаи приходили в камеру. С порога называли нужную им фамилию, уводили жертву; были случаи, когда люди вообще не возвращались, а те, кто возвращался, были избиты так, что едва шевелили запекшимися губами. Наконец, очередь дошла и до него.
— Огурцов, на выход!
— Начинается.
Он медленно поднялся, накинул на плечи фуфайку и вышел на голос.
— Ты Огурцов? — спросил высокий полицай в черных очках и, поправляя на рукаве повязку, ткнул железным прутом в грудь.
— Я Огурцов,— он выхватил железный прут и забросил на крышу.
— Идем на допрос.
У высокой каменной стены послышался крик. Полицай бросился туда.
— Не разговаривать! — этот хриплый, злой крик слышен был на весь двор.
Павел увидел: в конце двора три красноармейца, видимо, пленные, в рваных гимнастерках, копали котлован.
Внезапно хлестнул гулкий выстрел. Павел от неожиданности вздрогнул. Охранник, перезаряжая винтовку, выругался.
— Я научу вас работать!
Обессилевшие красноармейцы с большим трудом вытаскивали из котлована убитого товарища.
Полицай подошел к Огурцову и повел его к двухэтажному зданию, туда же, где допрашивали его первый раз. Во дворе у ворот стояли крытые брезентом автомашины, в них — люди, солдаты с собаками на поводках дежурили около них.
Из окна здания доносились звуки радио — берлинский оркестр играл "Розамунду".
В углу двора, справа от ворот, стояла наспех сколоченная из березовых бревен виселица. На ней раскачивались три трупа: двое мужчин, босые, в гражданском, один с бородой, второй — юноша, и молодая женщина, с длинной косой, совсем нагая, с многочисленными колото-резаными ранами на груди, шее, лице, с признаками изнасилования. Проходя мимо, Павел подумал: "Подлецы! Мы отомстим!".
Его снова повели на второй этаж. В коридоре он столкнулся с Николаем Карпенко, дежурным электриком.
Его лицо было пухлым от побоев, из носа сочилась кровь. Он посмотрел на Павла, улыбнулся и, приложив палец к губам, дал понять, что на допросе ничего не сказал. Та же комната, где допрашивают арестованных. Возле окна, перед зеркалом, причесывая на левый бок русые волосы, в черном костюме стоял Полищук. За "особые заслуги" перед оккупантами он был переведен из полицаев в следователи гестапо.
— Ну, что, сосед, вот мы и встретились,— Полищук повернулся к нему лицом,— расскажи про Ляудиса, как тот ловко обманул меня. Подсунул чужой паспорт, а я душой чувствовал, что тут что-то не то. Ну, как выполняешь его задания? Не стесняйся, расскажешь — отпущу домой.
— Я не знаю Ляудиса.
— Если забыл, я тебе покажу его.
Полищук громко рассмеялся, и, бросив на стол несколько фотографий, спросил:
— Кто это?
— Я никогда не видел этого человека.
— Брось чепуху городить. Это — Ляудис. Твой партийный вожак.
Полищук начинал допросы мягким, вкрадчивым голосом, предлагал сигарету, а потом на помощь приглашал своих молодчиков. Кончиком карандаша он постучал по графину. Боковая дверь в кабинет открылась, и тут же появился плечистый, с большими черными навыкате глазами, Мишко Грузин — так окрестили его арестованные.
— Понимаешь,— криво улыбаясь, обратился к нему Полищук,— сосед подводит меня, не хочет говорить. Молчит.
Грузина затрясло, он подскочил к Павлу, закричал:
— Где Ляудис?
— Не знаю.
— Врешь.
Полищук, выпив из горлышка графина несколько глотков воды, спросил:
— Павел, ты член подпольного горкома?
— Нет. Я член партии. Ты, Полищук, тоже был членом партии но никогда не был настоящим коммунистом. Отступник ты. Перевертыш. Приспособленец, продажный человек. Твое место там, на передовой, но ты дезертировал, стал слугой у фашистов.
— Замолчи! — заорал Грузин. Подскочив к нему, он правой рукой схватил Павла за горло, левой быстро выдернул из кобуры пистолет и холодным металлом ударил его в челюсть.
— Какие поручения выполнял как член подпольного горкома партии? — наливаясь злобой, кричал Полищук.— Говори, собака!
Павел, ощущая одеревенелым языком два выбитых передних зуба, молчал. По его давно небритому подбородку сначала медленно, а потом все сильнее потекла струйка крови.
— Снова молчишь? — крикнул Полищук, и, повернувшись к столу, вытянул задвижной ящик. Порылся в бумагах, достал какой-то листок и, посмотрев на Огурцова, сказал:
— Ага, вот оно, заявление.
"Я — Мария Кузьминична Огурцова, вполне авторитетно заявляю, что мой муж — Павел Минаевич — в первые дни войны был утвержден членом подпольного горкома партии для работы в оккупированном Днепродзержинске…"
— Ну, что скажешь? Это твоя жена заявила…
— Это фальшивка! Сфабрикована тобой, предателем! Полищук, пряча бумажку в стол, кивнул Мише — мол займись этим коммунистом. Душегуб только и ждал этого. Он схватил со стола резиновый шланг, набитый песком, и накинулся на Огурцова. Тот успел защититься, толкнув сильным ударом ноги в пах Грузина, и он упал на пол.
— Вот тебе, гад, получай!.. На!..
Полицай, стоявший у дверей, прикладом карабина ударил Огурцова по голове, и он, теряя сознание, упал.
Последний допрос состоялся 1 мая 1942 года. Установилась теплая погода, кругом зеленело, но на душе было скверно. Павел был одет по-зимнему: старая засаленная фуфайка вместо нательного белья и сорочки. На ногах поношенные ботинки, на голове — шапка из коричневого меха.
Сопровождали его два полицая, и оба возмущались:
— С тобой стыдно ходить, бродяги и то лучше одеваются.
— Что ж поделаешь, пятый месяц не был в бане. Свидание с родственниками не разрешают, кормят плохо, к нам относятся хуже, чем к животным.
Допрос проводился там же: вел его Полищук, сидя за столом, справа вытянулся в стойку Роберт. На столе стояла бутылка с вином, и на подносе — закуска.
Полишук встретил Огурцова с улыбкой.
— Павел, какое сегодня число?
— Первое мая.
— Праздник?
— Да. Первое мая — день братства и солидарности трудящихся всех стран. Ты забыл, как в этот день дома вывешивал Красное Знамя и ходил на парад, выкрикивал "Да здравствует Советская власть"?
— Да, сегодня праздник, ради праздника надо выпить.
— У меня нет такого желания,— ответил Огурцов, с холодной ненавистью посмотрев на предателя.
Роберт потянулся за рези новым шлангом, у же готовясь ударить, но Полищук остановил его.
— Не бей. У Павла большое горе, вчера умерла жена, сегодня состоятся похороны. Ты знаешь об этом?
— Не верю в это,— ответил Павел, подумав: "Гады, не сломили физически, сейчас поставили цель сломить морально, давят на психику. Не выйдет. Я — коммунист, все выдержу".
— Если хочешь похоронить жену, я отпущу, только скажи, где находится Ляудис? Где его явочная квартира?
— Не знаю.
Павел, сцепив зубы, молчал, а в голове билась одна мысль: "Врут… врут… гады. Мария жива… жива… подсказывает мое сердце…"
Наконец, когда следователь понял, что ему так и не удастся ничего вытянуть из Огурцова, он дал команду, чтобы привели арестованного Николая Васильевича Экономцева.
— А этого ты знаешь?
— Знаю. Отличный электрик,— ответил Огурцов.
— Какие поручения ты давал ему?
— Никаких.
— Я от Огурцова никаких поручений не получал,— сказал Николай.
Следователь дал команду Роберту пригласить кого-то. Боковая дверь открылась и в качестве свидетеля ввели Цирлинг Марию.
— А эту знаешь?
— Первый раз вижу,— ответил Огурцов.
— Я… знаю этого мужчину,— ответила Цирлинг. Николай Экономцев улыбнулся, посмотрел на Марию и
сразу почувствовал какое-то облегчение, ту самую собранность, спокойствие, которые всегда приходили к нему, когда опасность приближалась вплотную. Не выдержав, он сказал:
— Я хочу уточнить: Цирлинг Мария с мужем Захаровым Николаем выполняли мои поручения. Они от меня получали сводки от Советского Информбюро, печатали на машинке и расклеивали листовки на улицах города. А Огурцова не вмешивайте в подпольную работу. Отпустите его домой и не держите здесь.
Усталая улыбка скользнула по лицу Огурцова, и он подумал: "Молодец Николай. Настоящий коммунист".
Теперь Павел понял, что провал случился там, где его никто неожидал. И ошибка, которуюдопустили подпольщики, в том, что для активной работы в подполье привлекали непроверенных людей, таких как Захаров Николай и Цирлинг Мария, которыестали на путь предательства. Первым они предали его, затем Павла Любарского и других.
Огурцов сидел больше месяца в общей камере и ждал решения суда. Часто болел простудными заболеваниями, стал кашлять, опухли ноги г стали как бревна, болели зубы, но духом он не падал, подбадривал себя, как мог.
В первый вторник июня 1942 года, когда стемнело, открылась дверь, с порога крикнули:
— Огурцов, на выход!
Во дворе надели наручники и куда-то повели.
— На расстрел ведете?
— Это наше дело, можем расстрелять, можем помиловать.
— На это вы спецы…
Его привели к Днепру, около одноэтажного здания остановились.
Сняли наручники, охранник приказал:
— Быстро раздевайся!
Павел спокойно, не торопясь, сбросил с плеч фуфайку, на нее бережно положил шапку, брюки, рядом поставил ботинки.
— Я готов! Можете расстреливать.
— Днепр видишь?
— Вижу.
— В твоем распоряжении десять минут. Дальше двух-трех метров от берега не уходить. Мойся, но быстро. Все понял?
Он, стоя по пояс в днепровской воде, смотрел на левый берег и упорно думал о побеге.
Если бы не было охраны, можно было броситься вплавь, но полицаи не сводят с него глаз, автоматы держат наготове, и расстояние — десять шагов.
Другая мысль беспокоила его: "Беги, Павел, другого случая не будет. Есть момент — не упускай, действуй! Попробовать рискнуть? Нырнуть, а там всплыть и снова под воду".
Левый берег… Он манил его, звал. Там густой кустарник, можно скрыться, и снова — свобода, и снова борьба с фашистами.
Павел сделал шаг, второй, но конвоир сообразил, в чем дело и крикнул:
— Назад! Одевайся!
Он тяжело вздохнул, начал одеваться.
— Куда вы меня поведете? — поинтересовался.
— На допрос,— ответил конвоир, сунул в рот сигарету и не стал больше разговаривать.
Обратно его вели теми же улицами, во дворе остановились, сняли наручники. Он с радостью расправил онемевшие руки и, не выдавая тревоги, сохранял уверенный, спокойный вид.
Охранники перекурили во дворе, и повели Огурцова на второй этаж. Остановились около дверей шефа, заглянули в кабинет, а потом втолкнули арестованного.
Это была просторная комната, где стоял стол, накрытый зеленым сукном, справа — диван, вдоль стен много стульев. Около стола — четыре стула; на одном из них сидел пожилой чубатый полковник, рядом с ним — горбоносый переводчик в очках. Следователь Полищук стоял возле окна, курил, смотрел в сторону Дзержинки. Все присутствующие поджидали шефа гестапо.
Геллерфорт появился тотчас. Сняв фуражку, небрежно бросил ее на край стола. Павел посмотрел на фашистскую эмблему, сморщился, слов но от острой боли, и, переведя взгляд на шефа гестапо, подумал: "Сегодня вы судите меня, нас, коммунистов, но скоро придет время, и мы будем вешать вас — душегубов. И на нашей улице будет праздник!"
Шеф посмотрел на часы и, повернув голову в сторону Огурцова, строго спросил:
— Огурцов?
— Да.
— Большевик?
— ЧленВКП(б).
— Подпольщик.
— Нет.
На этом судебный процесс закончился. Шеф повернулся к полковнику, улыбаясь, спросил:
— Все готово?
— Так точно!
Протокольной записи на суде никто не вел. Полковник встал, раскрыл папку, взял из нее два скрепленных листа с машинописным текстом и, прищурив левый глаз, начал читать.
"…Арестованный Огурцов обвиняется в государственном преступлении, выразившемся в попытке насильственными действиями изменить конституцию Великой Германии.
Вступив в контакт с большевистским подпольем, Огурцов вел подрывную деятельность…
Подсудимый Огурцов, по закону Великой Германии, кто проводит враждебную ей работу — тот подлежит расстрелу".
— Ты, Огурцов, приговорен к высшей мере наказания — расстрелу… Но благодари фюрера, нас. Мы расстрел заменяем вечной каторгой…
Полковник закончил читать, закрыл папку, сел на стул.
— Все! — выкрикнул Полищук и насмешливо посмотрел на Огурцова. Мол, достукался, так тебе и надо, большевик.
— Я прошу разрешить свидание с семьей.
— У тебя ее нет! Вон отсюда! Вон! — Полищук набросился на Павла, повернул его лицом к двери.
За решеткой вместе с Огурцовым находились и другие члены подпольного горкома. По Днепродзержинску прокатилась волна арестов. Гестаповцы бросили в тюрьмы коммунистов, депутатов, красноармейцев, оказавшихся после ранения в больницах.
От товарищей Огурцов узнал, что делается на фронте.
— Бьют фашистов, скоро Красная Армия придет сюда. Ее цель — даешь Берлин! Гитлера — на виселицу!
Лицо у Павла светилось радостью, когда ему сообщили, что Экономцев Николай с товарищами гвоздем разобрал дымоход в камере, где сидел, и в десять часов вечера через кровлю они совершили побег. Теперь находятся на свободе.
Ночью Огурцова с другими узниками города повели на станцию Баглей. Там втолкнули в товарный вагон и отправили в Днепропетровск.
Через некоторое время их повезли в Германию. На станции Верховцево эшелон с узниками стоял двое суток. Наша авиация разбомбила железную дорогу, и немцы не могли организовать ремонт путей: специалисты-железнодорожники не хотели работать на фашистов.
Узники двое суток сидели в товарных вагонах без воды и пищи.
Павел нашел в стене маленькую щель и, преодолевая муки голода и жажды, смотрел на волю.
Осень уже раскрасила деревья первой позолотой. На юг в высоком голубом небе летели журавли.
В птичьих голосах слышалась грусть. Прощальный крик вожака падал на землю, как слеза.
— Счастливого пути, птицы!
Он посмотрел на разбитое здание железнодорожной станции, узнал — Верховцево.
— О, как далеко уже увезли,— тяжело вздохнул.— Прощай на время, Родина! Я все равно вернусь!
— Ты сказал-Родина? Эта тема для сочинения школьнику! А мне все равно, где моя Родина, лишь бы деньги были, хорошая квартира и прибыльная работа.
Огурцов вскипел, с размаху ударил мерзавца в висок: никому не позволит коммунист Огурцов издеваться над самым святым — над Родиной.
Восемь суток стучали вагонные колеса. Вечером узников привезли в лагерь, обнесенный трехметровым забором. Черные стволы пушек и пулеметов выглядывали из стен. На вышках стояли часовые с пулеметами.
Во дворе — живые скелеты, в полосатой форме и деревянных колодках на ногах.
Немецкая земля встретила украинцев неприветливо. "Запрещается", "Карается законом",— читал Павел наклеенные вывески. Вокруг была чужбина, и от этого стало на сердце тяжело.
— Нет, долго я тут не задержусь,— подумал он, подбадривая себя,и повеселел.
Уже стемнело, когда всех повели в баню. Приказали раздеваться, а вещи сложить в почтовые ящики и написать точно домашние адреса. Павел дрожащей рукой вывел: город Днепродзержинск, улица Куйбышева, дом 120. Огурцовой Марии Кузьминичне.
Старичок-надзиратель, полистав книгу-справочник, сказал:
— Нет такого города. Пиши: село Каменское.
Как и всех, Павла одели в полосатую форму и приказали на куртке сделать нашивку с буквой "р", вместо фамилии — номер 56272, а за ним вышить треугольничек красного цвета. Это означало — большевик. На груди полагалось носить белую нашивку — смертник.
Огурцову приказали красный треугольник пришить уголком вниз. Это означало: большевик приговорен к пожизненному заключению — каторжник. Перед сном всех узников охранники с собаками выгнали из барака на вечернюю прогулку.
Ходить в колонне было непривычно, страшно мешали тяжелые деревянные колодки, которые служили им вместо обуви.
Невдалеке Павел увидел какую-то стройку, а над нею — высокую трубу, из которой валил черный дым. Он спросил у одного узника, совсем не похожего на "новенького":
— Что это — завод, фабрика?
Тот, удивленно посмотрев на Павла, крикнул:
— Какой там завод, дурень… Это — крематорий! Видишь, черный дым валит — в печах жгут людей. Это ждет и тебя. Зайдешь в ворота, а выйдешь в трубу.
Потом уже, в тесном бараке, лежа на холодных деревянных нарах, Павел долго повторял чужое, незнакомое слово, которое с трудом выговаривал язык — "Маутхаузен".
В первую же ночь старший барака, немец — уголовный преступник Карл — трижды поднимал узников, а утром целый час держал "нове_ньких" под холодным дождем.
Жизнь узников в концлагере Маутхаузен трудно было назвать жизнью, скорее — выживанием.
Многих, кто не выдерживал нечеловеческих страданий, фашисты сразу же уничтожали.
Павел заметил, что трубы крематория никогда не стояли без "работы".
Заболеть и лечь было равноценно гибели. Поэтому Огурцов всеми силами старался с первого дня убежать, осторожно искал себе надежных друзей. Но судьба распорядилась по-иному. После простуды он серьезно заболел. Страшно болело все тело, ноги отказывались ходить, голова как-бы раскалывалась на части, а тут еще прицепилась чесотка — этой заразой страдали многие узники.
Немцы больных изолировали немедленно, уводили в отдельный барак, стоявший в стороне от других. Узники называли его изолятором, а немцы по-своему — ривер. Кто попал туда — живым уже не возвращался. Дорога была одна — в крематорий.
Несколько дней Павел прятал свои руки, но надзиратель приказал показать их. Огурцов подумал: "Вот это конец".
В числе других узников его вывели из строя и направили в изолятор.
Всех, кто находился в нем, немцы каждое утро пропускали по очереди через котлован длиною метров в десять, наполненный раствором хлорки и креолина. Для слабых это был прямой путь к смерти. Подборщики — так называли людей специальной команды — большим подсаком вылавливали из котлована смертников и складывали в штабель, как дрова.
Павел, глядя с ужасом на штабель, подумал: "Неужели и меня ждет такой конец? Нет, я должен выжить, вернуться на Родину и рассказать людям правду, что творят фашисты. Я должен бежать". Эта мысль окрыляла его, вдохновляла, помогала найти в себе силы, победить тиранов.
Через несколько дней пребывания в изоляторе в этот подсак попал и Огурцов. Но ему повезло. Рабочий этой команды — санитар Георг Квициния из Грузии — увидел в штабеле среди мертвых шевелящегося Павла.
— Откуда будешь? — спросил его.
— Днепродзержинск. Слышал?
— Генацвале, знаю ваш город. Я работал на Дзержинке. Хорошие у вас люди… Я тебе помогу.
Грузин тайком принес Павла в барак, положил на нары в углу и куда-то ушел. Больной, уставший Огурцов не помнил, как уснул, но через время почувствовал, что кто-то взял его руку и стал щупать пульс.
— Он еще живой…
Павел раскрыл глаза и увидел грузина, а рядом стоял его друг (позже он узнал, что это был чех, работавший на выдаче хлеба).
— Тебе плохо? — спросил чех по-русски, потер чем-то виски и в левую руку положил ломтик хлеба.— Поправляйся, русский брат.
Помогли окружающие, чем могли: добрым советом они вдохновили его, а это прибавило силы.
Павла, как и всех пленных в лагере, постоянно терзал голод: он потерял почти половину своего веса. Пролежав весь день с высокой температурой, ждал вечера.
Пришел Георг Квициния и тихо сказал:
— Твой номер 56272 надзиратель занес в список смертников. Сегодня ночью придет врач и сделает укол, утром ты будешь уже покойником. Труп отвезут в крематорий и сожгут.
Ноги и руки у Павла сразу стали ватными. Торопливый шепот грузина отрезвил его:
— Давай сюда твой номер. Забудь свою фамилию. Я принес тебе куртку с другим номером. Переоденешься и ляжешь у печки напротив окна. Через пару часов мы тебя переведем в другой барак. Крепись, поможем, как помогали мне металлурги Дзержинки. Вот кончится война, и мы встретимся, приезжай в Кутаиси — хороший город.
— Спасибо, друг,— взволнованно произнес Огурцов. "Значит, и здесь есть свои!" — пронеслось в голове. От этих слов стало легче дышать. Смерть отступила. В глубине души теплилась какая-то надежда. До последних дней своей жизни с особой благодарностью он вспоминал потом своих спасителей, которые в нечеловеческих условиях лагерей смерти сохранили милосердие, доброту, готовность в трудную минуту прийти на помощь.
Утром Огурцова с другими узниками вызвали на этап. Так в лагере называли команду, сформированную для отправки в другой город, другой лагерь.
Крытая брезентом машина на большой скорости проскочила в ворота. Павел только успел прочесть "Шверхат". Высокая каменная стена с проволокой под током высокого напряжения держала в своих тисках тысячи пленных. Тут томились русские, украинцы, итальянцы, французы. У одноэтажного здания машина остановилась. Автоматически открылась дверь-люк и узники по железным ступенькам спустились в подземелье. "Отсюда и воробью не улететь",— подумал Огурцов, как только закрылась за ним дверь.
Первое, что он увидел в новом лагере — это узники, одетые в полосатые куртки, на ногах — деревянные колодки, волосы у них были выстрижены посредине головы. Новичков распределили по участкам. Огурцова направили работать по специальности — в электромастерскую, где трудились француз и чех. Новые знакомые были одного возраста, говорили по-русски.
— Я — Огурцов Павел. Украинец,— представился он. Француз внимательно поглядел на него и, улыбаясь, сказал:
— Я хорошо знаю Украину. Три года учился в Киеве. Луи Фрашон.
— Я — чех. Мишей зови меня,— он протянул сигарету. Вечером из одного котелка хлебали картофельный суп.
Павлу, как новичку, нашлась дополнительная пайка хлеба и кусочек сахара.
"Здорово живут" мелькнула мысль. Товарищи пояснили, что здесь находится филиал немецкого военного концерна "Мессершмидт", и люди работают по восемнадцать часов в сутки.
Огурцов вошел в доверие с первого дня, а через неделю все трое убедились в том, что они хорошо понимают друг друга, до полуночи задерживались в мастерской, где даже разрешалось и ночевать.
Внимательно присматриваясь в парням, он стал примечать, кто как работает, как относится к гитлеровцам.
Особенно приглянулся француз — Луи Фрашон — невысокий, кряжистый ровесник Павла, сдержанный и доверчивый. В бараке они устроили "переселение", лежали рядом на нарах и шепотом до глубокой ночи переговаривались друг с другом.
— Работай на этого фрица, которого ни разу в глаза не видал,— часто жаловался Луи.— Забастуешь — расстреляют; разве это жизнь?
— А что делать? — спрашивал Огурцов.
— Надо бежать,— открыто сказал Луи. Его поддерживал чех.
Шли дни, и Павел, выбрав удобный момент, предложил им план побега. Те согласились и стали готовиться. И этот день настал.
Однажды в субботу мастер пригласил Павла к себе в комнатушку и попросил поработать в выходной день на центральном складе, разгрузить большую партию кабельно-проводниковой продукции. Огурцов проявил инициативу — на склад пойдут работать втроем и будут трудиться ночью. Эта мысль пришлась мастеру по душе. Он отвел их на склад с кабельной продукцией, находящийся на отшибе, впритык к глухому забору, куда редко кто заглядывал, и авансом выделил буханку серого хлеба и пачку сигарет.
Днем Павел не раз подходил к забору, тщательно изучал систему ограждения, пути прохода. Мастер дважды наведался в выходной день и остался доволен выполненным объемом работ.
Из мастерской Огурцов принес резиновые перчатки, кусачки, обрезок ручки от штыковой лопаты.
В этот вечер сумерки, как показалось Павлу, спустились над лагерем раньше, чем ожидалось.
— Будем ждать полной темноты,— посоветовал Огурцов.
Когда сумерки совсем погасили зарю, и на землю спустилась темная ночь, они плотно поужинали, перекурили. Француз вышел во двор и возвратился озабоченным:
— Туман.
— Это нам на руку. Туман передо мной, туман за мной, туман — справа, слева — самая лучшая маскировка,— улыбаясь, сказал Огурцов.
— Ну, ребята, смываемся,— скомандовал Павел.
— Да,— согласился француз.
— Да,— сказал чех.
К условному месту двигались по-пластунски.
— Берегите глаза, — предупредил Павел и тут же дал сигнал, где нужно лицо прикрывать рукой. Ползли медленно, то и дело ветки кустарника хлестали по лицу, а на последних метрах двигались наощупь.
Павел надел резиновые перчатки, нащупал нулевую линию, к ней прикрутил кусок проволоки, другой конец воткнул в землю. Горевшая на столбе в нескольких метрах от склада лампочка потускнела.
Павел обрадовался: точно нашел нулевую фазу. Он уверенно кусачками перерезал линию, а вторую — обрезком ручки от штыковой лопаты поднял чуть выше от земли, чтобы под ней можно было проползти.
Благополучно завершив эту операцию, облегченно вздохнул, теперь их ничто не могло остановить: первая победа воодушевляла.
— Готово,— шепнул Огурцов французу. Тот движением ноги подал условный сигнал чеху. В эту минуту все трое думали лишь об одном, как можно скорее и безопаснее проползти под заграждением. Прижимаясь к земле, Павел рукавом вытер мокрый лоб и бесшумно пополз. Там, за территорией лагеря, он удовлетворенно и глубоко вздохнул, плотнее прижимаясь к земле, чувствуя, как возбужденно колотится его сердце, ведь его не покидала мысль, что опасность все же не исключена.
Слегка приподняв голову, посмотрел, как ползет француз, и невольно улыбнулся, прижав левую щеку к сырой земле. С затаенным дыханием ждал, как будет двигаться чех. И, несмотря на то, что уже двое находились вне лагеря, он каждую секунду ждал взрыва, и его предчувствие не подвело.
Чех допустил ошибку, задев левой рукой фазу, и тем самым нарушив токопрохождение. В один миг на лагерных вышках потухли лампочки.
Павел содрогнулся, догадываясь, что произошло. Охрана открыла бестолковую и тревожную пальбу. В небо взлетели осветительные ракеты. Павел испуганно оглянулся — чех лежал без движения.
— Бежим! — шепнул Огурцов и, сбросив тяжелые колодки, схватил за руку француза. Пригибаясь к земле, они побежали.
Густой слой тумана заграждал освещение, и от ракет было не больше проку, чем от безобидных бенгальских огней на новогодней елке или на сцене детского театра.
Они бежали полем. Нужно было как можно скорее спрятаться в лесу. А его все не было.
Чувствовалась усталость, разгоряченные губы все больше и больше ловили туманную прохладу. Все труднее дышалось, взятый темп было невозможно долго выдержать. Но Павел не сбавлял бег. Выбиваясь из последних сил, они молча бежали вперед, чтобы не слышать стрельбы и лая собак, не видеть взлета ракет.
Пусть фашисты изводят порох, расходуют ракеты, можно не бояться — они вне досягаемости.
Собачий лай и стрельба умолкли, погасли ракеты, суматоха в лагере стихла, и Павел, почувствовав, как его ноги тяжелеют, решил перейти на шаг, дернув за руку француза и дав понять, что пора отдохнуть.
Они сделали несколько шагов, и, казалось, уже совсем были рядом с желанной свободой, но неожиданно наткнулись на асфальт.
— Хендехох! — громкокрикнул часовой, и тутжезатрещал автомат. Павел упал, и стал быстро отползать в сторону поля, слушая свист пуль и глухой их стук об асфальт. Притихли, поняв, что напоролись на часового, который охранял важный объект. Павел больше всего тревожился, чтобы часовой не осветил местность фонариком.
Но этого не случилось. После выстрелов справа скрипнула и открылась дверь: широкая полоса света скользнула по мокрому асфальту, выхватив из темноты силуэты зачехленных самолетов. Это — аэродром! Из караульного помещения выбежали двое с винтовками на плечах и, осторожно ступая, направились к часовому, фонариком подсвечивая себе дорогу.
Павел прижался к земле: "Что делать? А если кто-нибудь заметит? Что тогда?"
Двое фашистов фонариком освещали как раз то место, где лежал француз. Через время все утихло, солдаты направились в караульное помещение вместе с часовым.
Огурцову показалось, что кто-то стонет. "Может, француз ранен и нуждается в моей помощи?" Решил вернуться к товарищу. С большим трудом он нашел француза, левую руку положил на еще неостывшее тело. Пощупал живот, грудь, лицо.
— Луи! — Француз молчал.
— Луи! — Молчание насторожило, он пощупал лоб. Лоб был холодный.
— Мертвый! — Павел произнес это слово и, глядя на растопыренные пальцы левой руки, мокрые от крови, тяжело вздохнул.
Он понял, что остался один. Гибель француза ошеломила его. Павел нащупал холодные руки друга, сложил их на груди, устало приподнялся на колени и, склонив голову, прошептал:
— Прощай, Луи. Тебе, погибшему, вечный покой и слава! Твое имя я записал в сердцем своем. Я сохраню его и расскажу живущим. И имена фашистских палачей я тоже сохраню. Прощай, мой товарищ, мне надо спешить…
Он бесшумно прополз несколько метров, поднялся в полный рост и, прислушиваясь к ночным шорохам, стал на небе отыскивать Большую Медведицу, чтобы по ней найти стороны света.
Он пошел на восток. Шел медленно и осторожно, подбадривая себя.
— Не вешай нос, держи выше голову… крепись…
Через несколько метров вдруг вспаханное поле закончилось. Он очутился на обочине полевой дороги. Остановился и, пригнувшись к земле, начал рассматривать местность. На горизонте показались неровные вершины деревьев.
Лес близко, в нем можно укрыться на весь день.
Он ползком стал пробираться среди густого кустарника, каждый метр земли ощупывая руками.
Наконец, под правой рукой оказался мокрый песок, левой — нащупал воду. От радости чуть не крикнул, упал на грудь и, прильнув губами к холодной воде, долго пил. Потом умылся, освежил ноги. Холодные струйки приятно ласкали уставшее тело и взбадривали. В темноте тут, у ручья, Павел сидел еще долго и обдумывал план: куда идти, вниз по ручью или вверх? А, может, сидеть здесь и ждать рассвета?
Он сидел еще час, и вдруг ночную тишину нарушил собачий лай. Собака лаяла справа: значит, где-то недалеко находится село. Он тяжело вздохнул, подумав, что давно ничего не ел. Через час на востоке уже начинало сереть. Рождалось новое утро. Он давно не видел восхода и сейчас смотрел на него с особым наслаждением.
Из леса, где он находился, хорошо просматривалась местность. Справа от деревушки, вдоль леса, был расположен немецкий аэродром. Виднелось несколько новеньких зачехленных "хейнкелей", готовых к вылету. Павел понял, что вчера они налетели на часового, и тот убил наповал француза. И, тяжело вздохнув, Павел стал облюбовывать себе место, где можно было переждать день. В селе ему появляться нельзя, видимо, там находится летный состав.
Огурцов выбрал скрытое место под раскидистым орешником, ветками укрылся и, упираясь спиной в шершавый ствол дерева, вытянув ноги, закрыл глаза. Хотел уснуть, но не мог — мучил голод. Через час он увидел стадо коров, тянувшееся к лесу. Когда стадо приблизилось вплотную, показались два пастуха-подростка.
Один из них, одетый в поношенный, не по росту пиджак с закатанными рукавами, крикнул:
— Куда, однорогая?
Павел, впервые за долгое время услышавший русскую речь, обрадовался и прослезился. В самое сердце проник детский голос, — свои, родные, русские дети попали на чужбину, и нечем им помочь. "Проклятые фашисты, они не только захватили часть моей Родины, они детей отлучили от родителей. Лишили радости, учебы… Может, мои Андрей и Анатолий вот так же в чужой стране пасут скот?"
Мальчишки подошли к лесу, остановились в нескольких шагах от Павла и стали рассматривать гнездо какой-то птицы.
Чтобы не напугать, он негромко кашлянул в кулак, поднялся с места и направился к ним.
Пастушок в сером пиджачке, шмыгнув по-детски носом, удивленно посмотрел на человека в полосатом, окликнул дружка:
— Костя, глянь, дяденька босой идет…
— Дети мои, не бойтесь меня… Я тоже русский.
— Мы не боимся, поняли, что наш, если говоришь по-русски.
— Из плена я.
— Концлагерник?
— Бежал.
— Мы помогали нашим… и тебе не откажем. Ты на восток бежишь?
— Да.
— Тебе поможем. Только в село не ходи, там летчики военные стоят.
Дети накормили Павла и попросили до вечера находиться в лесу.
Вечером с помощью детей Огурцов переоделся в гражданское, побрился и по указанному ими пути ушел на станцию. Маленькая железнодорожная станция, затерявшаяся в лесу, была забита воинскими и товарными эшелонами. Одни направлялись на восток, другие — на запад, трудно и определить, куда какой эшелон идет, какой в нужном направлении — на восток.
Как узнать, у кого спросить? — кругом враги.
Павел, незаметно пробираясь между эшелонами, прошел к восточной части станции, где зеленым глазом мигал семафор, и стал искать пыхтевший паровоз. Пар с шипением вырывался из трубы паровоза и стлался по крышам товарных вагонов.
Пройдя вдоль состава, Павел с хвоста отсчитал шесть вагонов, в седьмом открыл дверь и устроился между вентилями.
Скоро состав тронулся, а через полчаса поезд начал сбавлять скорость и остановился.
Наступила тишина, и ему показалось, что поезд стоит где-то в степи. Вдруг около вагона послышалась немецкая речь, звук тяжелых шагов. Дверь вагона резко с грохотом раздвинулась.
— Рус, выходи! — крикнул мужчина и присветил фонариком.— Выходи, что сидишь?
В широком проеме двери появился солдат с автоматом.
— Выходи, рус.л от нас не скроешься и не убежишь… Солдат грубо вытолкнул его из вагона и тут же, надев наручники, повел Павла к машине:
— В случае чего… получишь пулю в лоб или… (кивком показал на виселицу).
Его доставили в город Брук.
В помещении гестапо состоялся первый допрос. Вел его молодой следователь, хорошо владеющий русским языком.
— Шпион? — спросил он.
— Нет.
— Кто?
— Украинец.
— Дезертир рейха! Ну, что ж, не хочешь служить фюреру — послужишь господу богу…
На этом следствие закончилось. Два автоматчика вывели Огурцова во двор, посадили в крытую машину и повезли.
Ехали долго, машина нигде не останавливалась; прибыли в какой-то большой город, проехали через мост, свернули влево и опять поехали вдоль большой, широкой реки. "Дунай",— подумал Павел.
Около четырехэтажного дома машина остановилась.
— Вена,— улыбаясь, сказал лысый мужчина и поинтересовался — обедал давно?
— Вчера.
— Ну, тогда идем в столовую.
В маленьком зале стояли четыре стола. Официантка в белом фартуке и белоснежном колпачке принесла обед из трех блюд.
— А мне нечем рассчитываться,— сказал Павел.
— Здесь кормят бесплатно,— ответил лысый мужичок. Старался быть добрым и вежливым. Это Павла насторожило, он подумал: "Мягко стелешь, жестко будет спать".
После обеда во дворе перекурили — немец угостил сигаретой, поднялись на второй этаж. В кабинете следователя было много цветов, войлоком обиты стеньг, у окна — стол, на нем — черный телефон.
Хозяин, вытирая лысину, неожиданно спросил:
— Знаешь, как тебя обнаружили в вагоне?
— Нет.
— Очень просто. Когда ты проходил между эшелонами, тебя увидел железнодорожник и сообщил в комендатуру, что возле эшелона ходил подозрительный гражданин, что-то высматривал, а потом сел в седьмой вагон с конца эшелона.
У нас бдительность на высоте, дежурный получил от коменданта команду — срочно отправить состав, где находится подозрительная личность. По телефону сообщили на следующую станцию, подготовились к встрече, ну и решили проверить подозреваемого. Вот все, а теперь по существу: какие у вас имеются документы, подтверждающие личность, откуда и куда следуете? Говорите правду и не спешите.
Следователь закурил, огарок спички воткнул в цветок. . — Документов никаких не имею. Следовал эшелоном на запад, куда везли — не знаю. Четвертый день не могу найти своих.
— Номер эшелона знаете?
— Нет.
— А почему вы сели в товарный вагон, который шел на восток?
— Только сейчас узнал, что эшелон шел на восток.
На допросе Огурцов назвал вымышленную фамилию, имя и отчество, а также место жительства. Когда его попросили заполнить определенной формы анкету, он написал то же самое, что говорил следователю, точно, слово в слово. "Пусть разбираются — я тем временем убегу" — подумал он.
Следователь закурил, прошелся по кабинету, улыбнулся, поинтересовался:
— Ну, что дальше будем делать?
— Не знаю, чем будете вы заниматься, я свободен, разрешите идти? — и передал следователю заполненную анкету.
Тот, прочитав ее бегло, пригласил в кабинет солдат с автоматами.
— Я прошу вас — отведите гражданина в баню. Он очень долго находился в пути, давно не мылся. Баня у нас добротная, таких на Украине нет. А потом хорошо накормите его и, если он хочет на волю, отпустите, пусть возвращается с богом на свою Украину, там ждет его семья. Ну, счастливого пути!
Солдаты повели Огурцова длинным коридором, спустились в полуподвальный этаж.
— Вот это и есть наша баня. А какой душ! — улыбаясь, сказал солдат. Павел понял, что солдат, видимо, дезертировал с фронта и неплохо пристроился у фашистов.
— Прошу, раздевайся.
— Откуда знаешь русский язык? Из какой местности будешь?
— Быстро раздевайся и не разговаривай, а то получишь… Огурцов удивился такому ответу, почувствовав, что тут таится какой-то подвох. Подошли два санитара в белых халатах, проверили пульс, послушали сердце.
— Хорошее сердце… сильное…
Желтая дверь распахнулась, Павла втолкнули в кабину, обшитую блестящим цинком, и только он успел босыми ногами наступить на деревянную решетку, автоматически дверь захлопнулась, в кабине сделалось темно, с потолка хлынул мощный поток холодной воды и тут же прекратился. В этот же момент сильные металлические клещи до боли сдавили голову, и с потолка начали падать крупные капли, тяжелые, словно свинцовые картечины, они били в одно место.
— Считай! — крикнул бас за желтыми дверями.
— Раз… два… три… пять… десять…
Павел стал терять сознание и прекратил счет.
— Считай! — кричал тот же бас.
Он был без сознания, что дальше произошло, не помнит. Санитар в белом халате протер ему виски, несколько раз провел под носом чем-то холодным, и он, наконец, стал приходить в себя.
В бесчувственном состоянии Павел лежал в узком коридоре на цементном полу, а как сюда попал, не знал.
Тот же санитар приказал быстро одеться и следовать за ним.
Его вывели во двор, лицом поставили к стенке из красного кирпича, начали повторный допрос.
Более двух часов его держали у стены, предупредив, если оглянется или будет говорить неправду,— расстреляют. Он и на этот раз говорил то же, что написал в анкете.
Какие только пытки, издевательства не придумывали фашисты для заключенных! Павел все переносил мужественно, отплачивая глухой затаенной ненавистью.
Когда допрос окончился, за спиной послышались тяжелые шаги, и вдруг, возле самого уха, застрочил автомат.
— Ну, что дальше будем делать?
Огурцов молчал. Он ослаб. Через час состоялся суд, который вынес решение: "…Десять лет каторжных работи "20дней жизни", то есть двадцать дней побоев. Это означало, что пройдет двадцать суток и его не станет. Надо было торопиться…
В полдень по Хауптштрассе прогромыхали два крытых брезентом грузовика, резко остановились у ворот лагеря Ланцен-дорф. Машины окружила охрана. Откуда-то появился начальник службы безопасности завода. Дал команду: группу рабочих с востока выстроить, пересчитать и направить в барак…
Металлургический завод Ланцендорфа, куда привезли Огурцова, изготовлял военную продукцию для фашистской армии. По личному приказу Гитлера заводу было присвоено звание национал-социалистического образцового предприятия, и концерн быстро разрастался, богател не по дням, а по часам. Единственной проблемой администрации была война, которая требовала солдат. Каждый месяц сотни рабочих призывались в армию, а заменить их было некем.
Тогда, по просьбе администрации завода, Гитлер дал указание своей черной гвардии доставлять рабочую силу из оккупированных стран. Из Венгрии, Австрии, Болгарии, Франции, Польши, Чехословакии стали прибывать сюда люди.
Группа осужденных, в которой находился Огурцов, была размещена в десятом бараке так называемого восточного лагеря. Восточный лагерь — это большая площадка, обнесенная колючей проволокой, вот и все. Лагерь не назывался концентрационным. Здесь не было ни газовых камер, как в Заксенхаузене, ни печей, как в Бухенвальде. Здесь не было вышек, на которых стояли пулеметы и часовые с автоматами, — была общая проходная. Здесь людей убивали голодом, болезнями, жестокими побоями и тяжелой изнурительной (по 16—18 часов) работой.
Десятый барак, куда отвели Огурцова, состоял из жителей восточного лагеря и назывался "русским". Это — обычный деревянный барак, как и все другие, с печным отоплением, земляным полом. Каждый, кто поступал сюда, мог найти дружескую поддержку, добрый совет, а главное — узнать новости, положение на фронтах.
В десятом бараке, в основном, жили ребята из Днепропетровской, Кировоградской, Донецкой, Запорожской, Харьковской областей. Некоторые из них знали друг друга и раньше, а другие познакомились здесь, в лагере. Они держались вместе, не боялись лагерной охраны, вели себя свободной независимо.
В этом бараке был установлен хороший неписанный порядок: если кто получил увольнение в город, раздобыл кусок хлеба, картофелину, Капустину или еще что-то съедобное, обязан был сдать в общий фонд.
Позже все это распределялось среди больных и подростков. Здесь "под носом" у надзирателей, начальника службы безопасности завода, действовала подпольная партийная организация; активными ее деятелями были Иван Голобородько, Леонид Зверев и другие.
Какие только издевательства не придумывали фашисты для узников! Чтобы посмотреть "представление" с Огурцовым, фашисты собрали около трех тысяч пленных во дворе. Павла Минаевича вывели на середину, зачитали решение суда:
— Всыпать десять горя чих шомполов! — кричал начальник службы безопасности завода.
После шестого удара Павел упал, не издав ни единого стона, только губы искусал в кровь. Очнулся в бараке на голых нарах. Многие ему сочувствовали.
— Изверги, что сделали с человеком…
— Исполосовали до смерти…
— Бежать ему надо…
Мужчина с угрюмым видом, снимая с головы фуражку, подсел ближе и, подставляя тарелку с супом, сказал:
— Похлебай немножко, а то с голоду умрешь… Звать-то тебя как?
— Павел Огурцов… А тебя? — едва вымолвил он, по-настоящему оценив такой поступок.
— Я — Леонид Зверев. Тракторист… Из Александрии. Работаю токарем. Только Леонидом меня давно уже не называют… Вот свой номер 52137 крепко-накрепко запомнил. Мне фашисты его вместо фамилии присвоили. Павел, а как ты попал сюда?
— Очень просто. У фашистов один сценарий: арест, тюрьма, эшелон, Германия, каторга… Если все рассказывать — суток не хватит.
— Выкладывай, у нас время есть.
— Спасибо, что интересуешься, Леонид. Но ты расскажи о себе и об обстановке в лагере.
— О себе коротко. Под Киевом окружили, очутился в плену, увезли в Германию. В Силезии добывал уголь. Совершил побег. Дорогой поймали, доставили сюда. Вот и к куртке прицепили полоску с надписью "флюхтилинг". Это значит — беглец… Как живем — хвалиться не буду, нечем. Работаем, как ишаки — 16—18 часов в сутки, без выходных. В лагере обстановка накалена: стоит поджечь — все взорвется.
Зверев помолчал, посмотрел в глаза Павлу и шепнул:
— Беги, Павел, отсюда, пока жив. Ты знаешь, что такое двадцать дней побоев?
— Нет. Не знаю.
— Так вот. Через 20 дней тебя не будет. Изобьют. Здесь узников избивают очень жестоко… и ты не выживешь…
— Куда бежать, с кем? — спросил Павел.
— На этот вопрос я тебе отвечу завтра. Я говорил с мастером, он тебя определил токарем ко мне.
Вечером Леонид познакомил "новичка" с заводом, его пристройками, системой охраны. Павла больше всего интересовала система ограждения, где железнодорожная станция, далеко ли река, расположение города. Ночью Огурцов еще раз вышел во двор, где прислушивался к городскому шуму, интересовался размещением цехов и служебных помещений, но особое внимание уделил зданию из желтого кирпича — "арестбараку", куда фашисты днем доставляют узников на допрос.
Днем Огурцов учился на токарном станке изготовлять шпильки. Ему и раньше приходилось работать токарем на Дзержинке, но эта профессия не нравилась. В полдень была объявлена тревога. Цех опустел, все побежали в убежище. На участке токарного отделения они остались вдвоем, и Зверев, воспользовавшись этим, подняв крышку станка, между шестеренками сунул металлический прут. Включил станок и тут же его выключил. Павел посмотрел и тихо сказал:
— Грубая работа.
Он вынул из станка прут, забросил в ящик, в котором находилась металлическая стружка, взял горсть и сыпанул в мотор. Включил станок, и в моторе что-то вспыхнуло, глухо хлопнуло.
— Вот так надо делать, чтобы не оставлять после себя никаких следов, и мотору — капут…
Во второй половине дня Павел ушел в барак. Леонид, поняв, что он готовится к побегу, спросил:
— Когда думаешь?
— Сегодня ночью.
— Почему так быстро?
— Откладывать нельзя. Сегодня суббота, завтра у лагерного начальства выходной. Этим надо воспользоваться. К тебе просьба — подобрать шестерых ребят, а вечером познакомить со мной.
Павел от товарищей узнал, что рядом с девятым бараком находится арестбарак. Внутри помещения круглосуточно дежурят два немца-старика, молодежь-то всю отправили на фронт. Днем Огурцов сделал разведку, несколько раз обошел вокруг здания, прикинул, что ночью можно сделать налет, забрать оружие. Вечером он позна комился с членами команды, поговорил с каждым. Отдыхать легли раньше обычного, а когда в полночь в бараках отключили свет, они, один за другим, бесшумно вышли во двор и около туалета стали ждать Огурцова. Он последним покинул барак и всю команду повел к зданию арестбарака.
Проводку сигнализации и телефонные провода обрезал, остановился около дверей и постучал. Немец-старик сонным голосом спросил:
— Вер ист дорт?
— Контроль ауфмахен! — с металлом в голосе ответил Огурцов.
Когда дверь отворилась, Павел кирпичом по голове ударил фашиста. В комнате находился второй — и его прикончили. Смельчаки мигом осмотрели дежурку, нашли четыре карабина, автомат. На восемь человек — целый арсенал оружия. Переоделись в немецкую форму. Павел, имевший опыт, са-пожными щипцами перекусил проволоку заграждения, и вся группа вышла из лагеря в город. Огурцов распорядился перестроиться в колонну по два. Передние взяли карабины на плечо, и строй пошагал за город. Преднамеренно шли не на восток, а на запад. К рассвету они отмаршировали около десяти километров и вышли к отдельной усадьбе, где обсудили дальнейшие действия.
Пришли к мнению — разделиться на две группы. Пятеро не одобрили план Огурцова — перейти в Чехословакию и связаться с партизанами; остались в сарае и, укрывшись в соломе, просидели весь день. Какова их судьба — неизвестно.
Павел Огурцов, Леонид Зверев и Иван Голобородько, решив пойти к партизанам, свернули с шоссе в сосновый лес и направились к Дунаю.
От реки тянуло влажной прохладой, на зеленой траве и опавших хвоинках поблескивала роса. Они выбрали густой подлесок и обосновались в нем. Испытывая голод (вторые сутки не было крошки хлеба во рту), решили ждать ночи.
Зверев спросил у Павла:
— Ну, что дальше будем делать?
— Ночью переплывем Дунай, а там уйдем в лес. Будем искать партизан.
Леонид помолчал и, посмотрев в сторону реки, сказал с грустью:
— Вы плывите, а я останусь здесь.
— Почему?
— Я не умею плавать.
— Будем искать лодку, доски, бревна, другие подручные средства, но поплывем все.
Это прозвучало, как приказ. Огурцов организовал дежурство, обозначил секторы наблюдения, а сам незаметно подполз к вышке, на которой стоял часовой, и, замаскировавшись, приступил к изучению местности. Немцы усиленно охраняли правый берег Дуная, через каждые 800 метров стояли невысокие вышки с часовыми. Чехи левый берег не охраняли.
Павел с надеждой смотрел на берег, заросший высоким и густым камышом. Внизу по течению виднелись домики с разноцветными крышами. Серые заборы подходили к самой реке. В-селе не было видно людей, словно все вымерли. На самом краю села виднелись покосившиеся кресты, холмики могил: тут же стояла заброшенная часовня.
Весь день он пролежал буквально рядом с часовым, слушая, как тихо шепчутся вершины сосен, обдумывая план переправы. Лодок на берегу не оказалось, досок, бревен тоже не было. На постах часовые менялись каждые четыре часа. С караульным помещением поддерживалась телефонная связь.
Когда стемнело, Голобородько и Зверев подползли к Огур-цову и стали ждать того момента, когда часовой спустится на землю, где его можно бесшумно снять. Время шло, часовые менялись, но с вышки на землю никто не спускался, и это беспокоило Огурцова. Видимо, немцы боялись в ночное время находиться на земле. В четыре часа утра произошла смена караульных. Через несколько минут часовой с вышки по надобности спустился на землю, потом по телефону переговорил с соседом, попросил у него сигарету и тотчас же отправился к нему.
Этим воспользовался Огурцов.
— За мной! — шепйул он Леониду и в одно мгновение, подбежав к телефону, оборвал трубку; у вышки стояла приставная деревянная лестница. Он опустил ее в воду, поторапливая товарищей.
— Быстро раздевайтесь… быстро… у нас времени на раздумье нет.
В считанные секунды Леонид с Иваном стянули с себя рубашки, брюки, Павел собрал вещи в кучу, связал в узел и кинул на лестницу.
Стояла теплая и тихая ночь. Зверев с каким-то страхом смотрел на реку, переживал, дрожал, словно его била лихорадка.
— Что стоишь, быстро в воду, держись за конец лестницы. Огурцов сильно оттолкнул ее от берега.
— Ну, поехали.!
Быстрое течение Дуная подхватило лестницу с Леонидом и потянуло вниз, удаляясь от берега. Голобородько плыл рядом с Огурцовым, не отставая от лестницы. Их тоже подхватило течение и стало выносить на быстрину.
Часовой через некоторое время вернулся на пост и, обнаружив, что лестницы нет, кинулся к телефону. В панике, не зная, что делать, метался вокруг вышки. Часовой, покинувший пост, согласно уставу караульной службы, предается суду военного трибунала. Таков военный порядок.
Он вторично бросил пост, побежал на соседний, чтобы доложить о случившемся караульному начальству.
Тревога поднялась через несколько минут. На соседнем посту вспыхнул прожектор и ослепил плывущих. Началась стрельба. Стреляли из автомата, одиночно и метко, пули ложились рядом.
Шахтер из Донбасса — Иван Голобородько, почувствовав, как обожгло левую лопатку, крикнул:
— Павел!.. Я ранен!.. Огурцов поспешил на помощь.
— Крепись, Ваня,берег близко!
Павел приблизился к нему, хотел поймать за руку, но волна хлестнула в лицо, и Иван, захлебнувшись, пошел ко дну. Павел потерял его из виду. Наконец, Иван, собрав последние силы, всплыл и, высоко над водой подняв голову, произнес последние слова:
— Павел, будешь жив, сообщи жене…
С вышек стрельба не утихала, пули ложились рядом. Огурцов решил перехитрить фашистов. Он подплыл к Звереву, схватил его за руку, ногой оттолкнул лестницу и, напрягая последние силы, поплыл к берегу.
Фашисты приняли лестницу с вещами за людей, пальнули несколько раз по ней, и вскоре стрельба прекратилась. Выбиваясь из сил, Огурцов с надеждой смотрел на берег, до которого оставалось несколько десятков метров. Наконец, когда ноги коснулись твердого песка и гальки, он радостно крикнул:
— Леня, дно!
Выпустив руку Зверева, Павел стоял по горло в воде и тяжело дышал. Наконец-то берег был рядом. Несмотря на то, что опасность была позади, и они находились на чешской стороне, Павла не покидала тревога. Они лежали на холодном песке, прислушивались к утренним звукам, и каждый думал о том, что делать дальше.
Леонид Зверев лежал рядом, посматривая на противоположный берег, глухо кашлял и думал, что его ждет впереди.
— Ну, долго еще будем лежать?
Павел сел, посмотрел вокруг и спокойно ответил:
— Самое страшное позади; нам надо отсюда уходить, чем быстрее, тем лучше.
— В лес или село?
— Пойдем в село.
— А если фашисты выставили засаду?
— Пойдем к чехам.
Наконец, добрались до крайнего огорода, прошли во двор. Павел постучал в маленькое окошечко ушедшей в землю хатки. Ему никто не ответил. Он зашел с другой стороны и, дернув двухстворчатую дверь, постучал. Через время внутри дома кто-то глухо закашлял и спросил сонным голосом:
— Кери хлопе? (Кто такие?)
— Свои… русские…,— отозвался Огурцов.
Хозяин стукнул щеколдой, но долго не открывал дверь, видимо, принимал решение. Дверь чуть приоткрылась, и в проеме показался щурившийся усатый старичок в шляпе, коричневой рубашке и больших стоптанных ботинках на босую ногу.
Увидев раздетых догола мужчин, старик перепугался, захлопнул дверь, попытался вернуться в дом, подальше от греха, но Огурцов крикнул:
— Отец, мы русские… советские… бежали из лагеря… Эти слова подействовали, как пароль, и хозяин снова открыл дверь.
— Прече нагие? (Почему голые?).
Павел пояснил коротко: бежим из лагеря, переплыли Дунай, хотели пересидеть у вас день, если разрешите.
— Заходите в дом, гостями будете.
Он пропустил их через порог и, волнуясь, дрожащими руками долго закрывал дверь на щеколду.
Старик принес вещи, предложил одеться и спросил:
— Проголодались?
— Очень,— ответил Зверев.
— Почекайте…
В сенях послышались шаги, появилась хозяйка, приветливо улыбнулась, поздоровалась. Поставив на стол кувшин с молоком, достала из печи свежевыпеченную буханку хлеба.
— Кушайте/ не стесняйтесь,— и тут же пояснила, что до оккупации Чехословакии фашистами она преподавала в школе русский язык-. Но когда Гитлер захватил страну, школу закрыли, и она осталась без работы. Гестаповцы несколько раз допрашивали, откуда она знает русский язык, где его изучала и какую связь держит с коммунистами.
Хозяин-чех вышел на улицу, постоял на пороге и, убедившись, что никого нет, быстро направился в коровник. Там по шаткой лестнице поднялся на сеновал, обшитый досками с четырех сторон, и указал на постель, которую приготовил для русских братьев.
— Здесь хорошо… безопасно…
Потом сел рядом с ними и несколько раз повторил: Гитлер капут… Победа… Красная Армия…
Он, видимо, жалел, что запас русских слов был так ограничен, посидел несколько минут, похлопал Огурцова по плечу и, уходя, сказал:
— Отдыхайте.
Первым проснулся Леонид… С поля вернулась корова, и хозяйка села ее доить. Тугие струйки парного молока бились о стенки подойника "джик, джик, джик"…
Когда хозяйка закончила-доить, чех появился на сеновале, на нем не было лица; побледневший, он тяжело дышал. Павел и Леонид, поинтересовались:
— Отец, что произошло?
В ответ старик махнул рукой, сдвинул густые выцветшие брови и, чуть наклонив голову, как бы подбирая нужные слова, тихо сказал:
— Пустяки…
На сеновале появилась хозяйка, принесла хлеб и парное молоко. Она рассказала, что гестаповцы ищут каких- то людей, которые ночью нарушили границу. Дунай переплыли. Все в доме перевернули кверху дном. Все село подняли на ноги. Если бы в селе кто и знал этих людей, все равно бы не сказал.
Старик помолчал и, облизав пересохшие губы, сказал:
— Гитлер капут.
— Чехи никогда не выдадут советских людей. Нет, никогда,— говорила хозяйка,— мы братьев не подведем, скоро будет победа… и гитлеровскому режиму придет конец. А для вас,— лес рядом, дорогу к партизанам мы укажем. Сегодня гестапо перекрыло все дороги, надо быть осторожными…
В середине мая 1945 года партизанский отряд имени А. В. Суворова, действовавший на территории Чехословакии, с честью выполнив свою благородную миссию, последний раз выстроился на большой поляне в сосновом лесу.
Народные мстители готовились к отправке домой.
Радостно и одновременно грустно было на душе у Павла, однако пришлось прощаться с боевыми побратимами. Придется ли еще когда-нибудь встретиться?
К Огурцову, который стоял среди партизан своего взвода, подошел комиссар партизанского соединения, Герой Советского Союза Всеволод Иванович Клоков.
— Павел Минаевич, может, вместе поедем в Киев? Страшная война, словно ураган, пронеслась над землей.
Миллионы людей утеряли связь с родными, не вернулись домой.
Уже несколько лет с того памятного ареста в Днепродзержинске Павел ничего не знал о своей жене Марии Кузьминичне и сыновьях Андрее и Анатолии. Находясь в партизанском отряде, он, воспользовавшись случаем, когда приземлился советский самолет с боеприпасами и продуктами питания, летчиком передал коротенькое письмо: "Нахожусь в Чехословакии. Жив. Здоров. Вернусь с Победой. Партизан Огурцов"…
Несмотря на то, что Павел указал обратный адрес, ответа, сколько ни ждал, так и не получил.
Многие в отряде знали, что фашисты уничтожили его семью, и сочувствовали.
Поэтому и приглашали: "К нам в Харьков…", "Оставайтесь в Чехословакии", "Поедем в Польшу, Францию, Румынию…"
— Дорогие друзья, спасибо вам за приглашение, но я поеду домой, в родной Днепродзержинск.
Советские партизаны из Чехословакии прибыли в Киев эшелоном. Огурцов в тот же день выехал в Днепродзержинск. Он верил, что дома его ждет семья.
…Поезд Днепропетровск—Киев шел медленно, долго простаивая на глухих полустанках, пропускал эшелоны с углем, рудой, металлом, лесом…
Измученные бесконечными ожиданиями, женщины, старики, дети сидели, лежали просто на голом полу; забиты были проходы и тамбуры.
За окнами вагона мелькали пригорки, закончилась посадка, и поезд, сбавив ход, остановился.
Павел, не чувствуя под собой ног, сошел на родную землю. Вот знакомый блочок из красного кирпича — единственное здание, уцелевшее от войны, навес от дождя, а рядом на самодельных полках к приходу поездов женщины подносят и продают молоко, творог, сметану, овощи. Босоногие ребятишки подолгу задерживаются около вагонов и ждут не вернувшихся с фронта отцов. Огурцов постоял, посмотрел по сторонам: может, Андрей с Анатолием где-то здесь, ждут его?
Когда киевский поезд ушел, людей стало меньше и, наконец, блочок совсем опустел, он еще раз посмотрел по сторонам — нет, не ждут его сыновья. Он тяжело вздохнул и собрался идти, как вдруг почувствовал: чей-то неотступный взгляд преследует его.
— Здравствуй, Павел! — Мужчина снял с плеча корзину, протянул руку.— Не узнаешь меня?
— Да где тебя сразу-то узнаешь,— отозвался Огурцов, видимо, еще сомневаясь в твердости своей памяти.
— Я — Карпенко,— он пожал руку.— А я-то не чаял тебя и в живых видеть! Все-таки четыре года не виделись.
— Около этого.
Карпенко обнял и расцеловал его, потом бойко схватил за рукав и потянул в сторону. Остановились. Он несколько раз посмотрел на Павла, как будто старался убедиться в том, что имеет дело не с призраком, а с живым человеком.
— Павел, я рад, что ты вернулся, а тут тебя уже похоронили.
— Вот видишь, жив.— Павел широко улыбнулся, гордо поднял голову, еще раз обвел взглядом женщин и, тяжело вздохнув, сказал:
— Приходи, поговорим, нам есть что вспомнить.
Он попрощался и направился домой, на улицу Куйбышева. У калитки остановился, перевел дух. Сердце бешено билось в груди. Дом выглядел нежилым, окна были закрыты наглухо ставнями, и ему показалось, что их никто не открывал с тех пор, как он забил еще в августе 1941 года. Где же семья? Расстояние от калитки до крыльца пролетел на одном дыхании. Во дворе тоже никого не было. Павел поднялся по ступенькам, потянул на себя дверь. Она открылась бесшумно.
В кухне, нагнувшись над столом, стояла Мария Кузьминична. Он посмотрел на нее и не узнал, может, потому, что ее волосы стали за годы разлуки совсем седыми, лицо было задумчивым и строгим, прибавилось морщин.
— Мария… Мария… Это я… Здравствуй!.. . Он шагнул ей навстречу.
— Павел?..
Она не отрывала глаз от мужа. Из рук выпала и разбилась тарелка.
— Павел дорогой… ты жив…
Уткнувшись в пропотевшую рубаху мужа, заплакала. Она плакала от радости, что муж жив, вернулся домой. Ей сейчас хотелось излить все горе, перенесенное за долгие годы войны. Он стоял посредине кухни и взглядом искал сыновей. Он боялся об этом спросить, но жена, увидев его устремленный в спальню взгляд, поняв его вопрос, со слезами молвила:
— Андрюша… Анатолий, вставайте, отец пришел… Павел еле устоял на ногах, когда хлопцы с радостными
возгласами повисли у него на шее.
— Вон, как вытянулись!..
Он долго еще стоял с закрытыми глазами, крепко прижимая к себе всех троих, а по его исхудалым потемневшим щекам катились слезы.
На следующий день Павел Минаевич рано утром отправился в городской комитет партии, чтобы встретиться с Казимиром Францевичем Ляудисом…
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Огурцов без особых трудностей нашел в Киеве дом, куда его приглашали, в соответствии с документами, выданными военкоматом.
Дежурный милиционер провел его в зал, где уже несколько дней шел судебный процесс над военными преступниками, персонально над теми, которые издевались над мирными жителями Днепропетровской области. Пригласили Огурцова как свидетеля, как человека, который сам пострадал от фашистских палачей. Среди тех, кого он сразу же узнал, был шеф гестапо Днепродзержинска Вилли Геллерфорт.
— А этого узнаете? — спрашивал его судья.
— Нет.
— А этого?
— Нет! — Он отвечал коротко, одним словом. Огурцов подошел ближе к обвиняемому.
— А этого узнаете?
— Кажется, Огурцов? — Геллерфорт бросил злой взгляд и отвернулся.
— Не ошиблись. Я — Огурцов!
— Помню…
— За что этого коммуниста отправили в лагерь смерти Маутхаузен?
Долгое молчание… Преступник молчал, ему нечего было говорить в оправдание.
На этот раз Павел Минаевич не торопился домой. Он присутствовал на процессе до самого конца.
Хотелось бывшему узнику лагеря смерти быстрее услышать справедливый и суровый приговор фашистским палачам. И он его услышал. Это был голос народа, который все выдержал, и победил.
Уже покидая переполненный зал, Павел Минаевич Огурцов припомнил слова великого патриота земли нашей — полководца Александра Невского: "Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет"…
По материалам книги "Будут жить в веках" (сборник исторических очерков и воспоминаний ветеранов Великой Отечественной войны)