В октябре 41-го года, когда гремели бои под Москвой, центральные газеты «Правда», «Известия», «Красная звезда» рассказали о беспримерном подвиге танка «Т-34», который огненным вихрем промчался по вражеским тылам. В те дни с разных фронтов шли письма в адрес специального корреспондента «Правды» Бориса Полевого с просьбой детальнее рассказать о героях. Но не довелось тогда Полевому встретиться с членами экипажа. Лишь через 25 лет судьба снова свела известного писателя с бывшим механиком-водителем этого танка Ф. И. Литовченко. Он оказался нашим земляком-днепродзержинцем, как и его командир Герой Советского Союза С. X. Горобец, который погиб. Ф. И. Литовченко до войны работал электриком в третьем мартеновском цехе Дзержинки. Сейчас он инженер Баглейского завода котелыю-сварочного оборудования.
Федор Иванович с журналистами повторил легендарный путь «тридцатьчетверки». И тогда снова взялся за перо Борис Полевой. Его очерк «По следам легенды» был напечатан в «Правде» в декабре 1966 года. Мы публикуем его без сокращений.
Помнится, где-то в конце октября 1941 года, в самую тяжелую пору войны, когда гитлеровские армии рвались к столице, стремясь захватить ее в кольцо, меж суровых сводок о тяжелых боях на Московском направлении в «Правде» появилась заметка, приковавшая к себе всеобщее внимание. В ней сообщалось, что нашему танковому экипажу, посланному в разведку, удалось прорвать вражеский артиллерийский заслон, ворваться в оккупированный город Калинин и, ведя на ходу тяжелый бой, громя противника из пушек, опрокидывая и давя машины с вражеской пехотой, пересечь весь Калинин, снова прорвать вражескую линию фронта и выйти к своим уже на Ленинградском шоссе.
Те дни были преисполнены героизма. Защищая столицу, советские воины показывали чудеса мужества и храбрости. Каждый день в сводках Советского информбюро сообщалось о подвигах солдат, офицеров, партизан. Но и на этом фоне заметка о необычном рейде одинокого танка вызвала исключительный интерес. Особое впечатление она произвела, конечно, на нас, калининцев. Наш город был оккупирован и пылал день и ночь. Он был почти рядом. С батальонных наблюдательных пунктов в редкую минуту фронтового затишья можно было слышать чужую речь, и именно поэтому было как-то особенно тяжело представлять себе знакомые с детства улицы, площади, по которым теперь ходил враг. И вот эта история с танком. Подробности не сообщались, но воображение живо рисовало стальную громадину, несущуюся по знакомым улицам, изрыгающую на ходу огонь и сталь, давящую врагов смертоносными гусеницами. Разговоров было много. Строго конкретный факт, сообщенный в газете, быстро обрастал красочными подробностями: славные танкисты разгромили по пути нацистскую комендатуру… освободили женщин, угоняемых в неволю… расстреляли дом, где помещался штаб эсэсовской дивизии… Да это там штаб, .какого-то генерала схватили, втащили в машину и привезли к своим! Легенды разрастались, как круги на воде, и, как это всегда бывает в таких случаях, начали уже раздаваться голоса скептиков:
— Да полно вам, все это выдумка. Такого просто не может быть… Танк в оккупированном городе? Да там же гитлеровцев полным-полно. Так они его и пропустили.
Вероятно, поэтому в день, когда мне, уже в ноябре, вручили удостоверение военного корреспондента «Правды», начальник военного отдела полковник И. Г. Лазарев, напутствуя меня на только что созданный Калининский фронт, в качестве первого и очень интересного задания приказал отыскать этот танковый экипаж:
— Поразительный рейд. Нас читатели завалили письмами… Дайте развернутый очерк. «Правда» не пожалеет полного подвала.
Ах, как захотелось начать свою работу именно с очерка об этом удивительном, почти невероятном деле! Я хорошо знал места, где все это произошло. Но к тому времени фронт в этом направлении ушел далеко, придвинулся к Москве, пехотные и танковые части успели неоднократно передислоцироваться, а в Заволжье, где мы твердо стояли на берегу реки, танка этого не видели и ничего о нем не знали.
Столица была в осадном положении. Сводки были все еще грозными. Но в войсках даже тут, на крайнем правом фланге сражения за Москву, мы просто чувствовали, как нарастает наша мощь, как копятся силы для могучего контрудара, и по ночным, очень скрытным передви-жениям войск по лесным дорогам угадывали, что удар этот приближается. Боевая активность частей Калининского фронта между тем нарастала. Нам, корреспондентам, хватало работы, и я отложил мечту написать очерк о легендарных танкистах до освобождения родного горо-да: там-то уж у людей узнаю подробности.
И вот утром 16 декабря мы — в освобожденном городе Калинине, вернее, полуосвобожденном, так как в районе фабрик еще кипит бой, да и тут, на центральных улицах, нет-нет да и разорвется снаряд, пущенный отступающими в бессильном озлоблении. Город был взят в результате мастерского стремительного наступления. Части противника, оказавшись в клещах, спешно отступали, побросав много пушек, минометов, подбитые танки, груженные военным скарбом машины… Они отступали поспешно, не успели изувечить наш древний, чистый, уютный город. Хожу по черным улицам, а в голове все та же мысль: танкисты, их героический путь. Обдумываю будущий очерк.
Да, любой, остановленный на улице житель, переживший оккупацию, слышал, конечно, о них. Как же, как же, об этом весь город говорил! И возникали новые, совсем уже сказочные подробности: «Сотни гитлеровцев покрошили…», «По ихней по колонне машин с солдатами прошли, все в щепки». «Снаряды у них такие были, как ударит пушка, так снаряд на сто частей разорвется, и каждый осколок горит и все вокруг сжигает…»
Нет, ничего не открыл мне тогда и освобожденный город. То, что рассказывали земляки, было уже настолько невероятно и так отдавало сказкой, что, каюсь, я подумал, что здесь что-то не так и мы имеем дело с одной из трех красивых, мужественных легенд, какие вырастали порой в те дни из маленького зернышка необычного факта.
И разве мог я тогда думать, что когда-нибудь в будущем я все-таки получу возможность написать этот очерк.
Как извещают ремарки в пьесах, между первым и вторым действием прошло двадцать пять лет. И вот я снова стою на восстановленном старом мосту, который когда-то напомнил мне разорванное кружево. Рядом коренастый человек с круглым лицом, и на щеках его полыхает нахлестанный студеным ветром румянец. Это бывший механик-водитель легендарного танка, в те дни старший сержант, а ныне подполковник в отставке Федор Иванович Литовченко. Вместе с журналистом Павлом Ивановым они только что повторили на «Волге» весь путь боевой машины через город, и то, что еще недавно казалось легендой, в рассказе его быстро обретало конкретные и реальные очертания.
На этом примере, как мне кажется, мы получили возможность еще раз убедиться в многократно утверждавшейся истине, говорящей, что обычный советский человек— труженик или воин — в своем служении Родине может превратиться в час испытаний в богатыря из былин, может совершить такое, что и в голову не придет писателю с самым пылким воображением.
Федор Иванович явно взволнован встречей со своим — уже давним — прошлым. Весь легендарный путь, по которому его только что провез журналист, ожил в его памяти. Он признается: ему казалось, что здесь, в «Волге», с ним весь славный экипаж танка — и командир старший сержант Степан Горобец, любивший на маршах петь украинские песни, и башнер Григорий Коломоец, весельчак, шутник, любитель розыгрышей, и стрелок-радист Ваня Пастуший, простодушный и совсем еще юный паренек, всегда служивший объектом этих розыгрышей. Казалось, будто едут они все вместе — «экипаж машины боевой», едут и снова, как в тот октябрьский непогожий день, устремившись в разведку, отрываются от колонны танков, задержанных бомбежкой с воздуха; устремляются вперед, к занятому врагом городу; по дороге огнем пушки поджигают на полевом аэродроме два вражеских пикировщика, а заодно и цистерну с горючим; стреляя на ходу, прорываются сквозь.немецкий артиллерийский заслон на дороге; на максимально доступной для их машины скорости врываются в город, во двор комбината «Пролетарка».
— Все, все кругом горело. Гнали машину с возможной скоростью,— рассказывает он.
Рассказ его был очень прозаичен, но в нем оживают подробности рейда, которые в повествовании земляков выглядели фантастично: да, действительно, гнали так, что снежное облако за танком стояло. Нельзя было не гнать. А как же? В этом и успех выполнения задания, и спасение.
— И действительно давили их колонну?
— Действительно давили. Улицы-то в вашем городе прямые и не очень широкие. Их колонна с мотопехотой, двигавшаяся нам навстречу, будто по линейке вытяну-лась. Горобец скомандовал: «Прямой наводкой по колонне!». Башнер послал несколько снарядов и несколько машин разбил. Загорелись. А тут я слышу в шлемофоне: «Федя, давай прямо на них», Ну, я направил танк на те машины, что еще уцелели. Треск, грохот. Их пехо-тинцы горохом с машин. Ну, и, естественно, я прямо их и утюжил, чего их жалеть. А стрелок-радист Ваня Пастуший по ним из пулемета!
— Вот тут в городе говорят, будто вы били по ним какими-то особыми снарядами, которые рассыпались на много частей, а потом загорались.
—Не было у нас никаких особых снарядов. А говорят так вот почему: тут, недалеко, у моста через Тьмаку, угодили мы в их машины с боеприпасами. Тут и пошла потеха. Не сотни, а тысячи осколков по сторонам летели…
Так одна за другой обретают реалистические контуры все сказочные детали этого рейда.
— Ну, а как вам удалось расстрелять комендатуру?
— Комендатуру? — удивляется наш собеседник, но тут же вспоминает: — А! Это там на площади. Не знаю уж, была ли там комендатура, но только видим — большой флаг со свастикой висит над подъездом и часовые стоят. Ну, Горобец и скомандовал: «По флагу осколочными!» Не ручаюсь, что у них там было, комендатур а или нет, но только снаряда два мы туда всадили… К слову сказать, тут недалеко, возле крыльца, их танк стоял — на охране что ли. Снарядом его не задело, так я машину на тротуар и этот танк — в бок всем корпусом. Такой удар получился, что у меня на миг желтые брызги из глаз посыпались, вроде бы даже сознание от толчка потерял. Но рычаги не отпустил, выхватил машину на большую улицу — Советская, кажется, она тут называется,— и по ней к заставе. А там с тылу на их батарею наехали и — дальше по шоссе. Видим, и впереди войска, не знаем, свои или чужие, но выхода нет — гоним навстречу…
— Ну, а вот когда сейчас вы по этому пути проехались, что вам по дороге припомнилось больше всего?
— Да что припомнилось, ничего особенного. Война как война. А вот город этот меня удивил. Нипочем бы не узнал, кабы вот он, друг мой,— Федор Иванович обнял журналиста,— кабы он мне все не показывал да не рассказывал. Ведь в развалинах все лежало, головни дымились, а сейчас все новенькое стоит… Ох, и много же тут понастроили…
Потом мы присутствовали при знаменательной сцене. В разукрашенном фойе городского театра, где калинин-цы праздновали двадцатипятилетие со дня освобождения своего города и награждение области орденом Ленина, Федор Иванович встретился с бывшим командующим Калининским фронтом И. С. Коневым—почетным гостем праздника. Будто молодость вернулась к плечистому и грузноватому уже человеку в хорошо отутюженной черной тройке. Он весь вытянулся и, взяв руки по швам, по-солдатски отрапортовал:
— Товарищ Маршал Советского Союза, бывший старший сержант танковых войск, подполковник запаса Литовченко Федор.
Я знаю маршала по дням войны. Видывал его в очень тяжкие боевые минуты. Его лицо всегда оставалось спокойным и неподвижным, а тут видно — и маршал явно волнуется и не мджет скрыть этого. И отвечает он совсем не по-военному:
— Так вот вы теперь какой! Дайте-ка я вас получше разгляжу…
И два советских солдата-ветерана по-братски обнимаются и по старому русскому обычаю троекратно целуются, взволнованные и растроганные.